Сборнике: «Логос живого и герменевтика телесности»



страница1/5
Дата09.08.2019
Размер0.87 Mb.
ТипСборник
  1   2   3   4   5

Публикуется в сборнике:

«Логос живого и герменевтика телесности»

М., Российский институт культурологии, 2005.
С.В.Чебанов

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ТЕЛА И ПОСТИЖЕНИЕ ЖИЗНИ

Проблема

Постижение организма и жизни

Тело живого организма как предмет постижения

Познание тела versus интерпретация тела

Герменевтика тела организмов: к определению предмета

Программа создания общей витологической герменевтики телесности

К витологическому постижению организма

Постижение жизни

А. Жизнь, организм и витология

Б. Жизнь в представлениях Св. Григория Паламы

Аполлоновская и дионисийская жизнь

Литература


Проблема
Тема этой статьи, выбранная автором, почти полностью совпадает с темой сборника в целом. О последней хотелось бы сказать: "темой, заданной редакторами". Однако, автор сам участвовал в формулировании тематики сборника. Поэтому получается, что данная статья в известной мере является развернутым изложением авторского понимания темы сборника в целом.

Общий подход к разработке данной темы развивается автором1 уже не одно десятилетие (Чебанов, 1992, 1995б, 2002б, Chebanov 1988, 1992, 1993 a, b). Суть его заключается в следующем.

При рассмотрении любых вопросов, касающихся жизни, ее зарождения, смерти, болезни, трупообразования и т.п. предлагается рассматривать тетраду оппозиций категорий, которую можно представить в виде следующей схемы:

жизнь организм



смерть труп
Таким образом, различается жизнь и организм, являющийся тем субстратом, на котором может обнаружить себя жизнь. При этом жизни как некоторой нерасчлененной непредсказуемости противостоит смерть, как своего рода "искра" жизни, оторвавшаяся от целостности жизни. Так понимаемая смерть, с одной стороны, противостоит жизни, а с другой – нетождественна трупообразованию как процессу образования трупа из организма (Чебанов, 1995б).

Подобный подход позволяет не только перевести традиционные разговоры о жизни и смерти в несколько иное русло, но и по-новому посмотреть на некоторые устоявшиеся выражения – такие, как "общественная жизнь", "политическая жизнь", "музыкальная жизнь" и т.п.2 С развиваемой точки зрения это все – не какие-то метафоры, а вполне определенные термины, обозначающие проявления жизни в разных организмах – обществе, политике, музыкальном мире и т.д. Для того чтобы указанным словосочетаниям быть точными терминами, необходимо только, чтобы общество, политические институты, музыкальный мир были бы организмами в точном смысле слова.

Идя по намеченному пути, можно выделять разные направления изучения жизни по тем организмам, на субстрате которых она проявляется. Тогда можно говорить о биологии как постижении проявлений жизни в микробах, растениях и животных, противопоставляя биологию (и шире, биоцентризм как концентрацию внимания на специфике микроорганизмов, растений и животных – Chebanov, 1988) витологии (и витацентризму – Chebanov, 1993b) как постижению жизни, проявляющейся на субстратах организмов любой природы – физической (жизнь звезд, планет, минералов, кристаллов), биологической, психической (поведение высших животных, человека), социальной (жизнь социальных институтов), духовной (духовная жизнь)3.

Еще одним важнейшим результатом осуществления развиваемого подхода является вывод о разных пластах изучения жизни; проведенные различения позволяют выделить три пласта рассматриваемой проблемы (Чебанов, 2002б; Chebanov, 1993a).



Первый из них находится в сфере устойчивого (но разного) внимания ученых и носителей обыденного сознания. Речь идет об эмпирическом постижении феноменов проявления жизни в организмах разных типов – биологических, социальных, культурных, психических, духовных и т.д. Это своего рода витография. Накопленный в этой области материал практически необозрим как из-за его обилия, так и из-за его неорганизованности.

Второй пласт данной проблемы, который можно обозначить как витологию, касается рассмотренного соотношения организма и жизни. Его постижение характеризуется своими особенностями.

Во-первых, такое постижение практически не интересует всех, кто ориентирован на обыденный и шире, любой эмпирический, в т.ч. научный, опыт.

Во-вторых, в частности, поэтому, только малая часть ученых, ориентированных на позитивистское знание, обращается к подобной проблематике.

В результате данная сфера оказывается уделом феноменологических теоретико-философских, спекулятивно-созерцательно-мифологических штудий жизни, смерти, организма и трупообразования философствующими учеными-мультидисциплинариями и философами определенного типа, а соответствующее знание цикулирует среди достаточно узкого круга мыслителей. Развиваемую витологию можно было бы назвать гетерогенным витацентризмом, в отличие от гилозоизма Аристотеля и Парацельса как витацентризма гомогенного – витализма (Chebanov, 1988).

С развиваемой позиции можно вести широкий круг межкультурных и меконфессиональных диалогов о феноменологии жизни (ср. Чебанов, 2002б), обогащая развиваемую концепцию изысканно-изящными примерами и сравнениями. Так, например, становится возможным говорить, что организм может быть более или менее наполнен жизнью, что будет проявляться в разной частоте нарушения регулярностей, генерируемых организмом4. Так, в механических системах – часах или в небесной механике – чудом, актом жизни будет только единственный момент существования организма – завод или первотолчок, в то время как жизнь биологического организма является непрерывно длящимся хроническим чудом (Chebanov, 1992, 1993a; ср. в этом контексте представления А.Бергсона о жизни как жизненном порыве, через который проявляет себя творчество как порождение нового – Бергсон, 1914). Подобная конструкция по существу лежит и в основе концепции П.Тейяра-де-Шардена (Тейяр-де-Шарден, 1987), в которой рассматривается два параллельных процесса – цефализация тела и персонализация жизни.

Третий пласт проблемы связан с представлением об источнике жизни. Обнаружение такого источника не может быть предметом эмпирического исследования, а предполагает сверхопытное постижение. Это некоторая метавитология. Поскольку логико-математических конструкций источника жизни не существует, то оказывается, что это вопрос, относящийся к сфере мировоззрения. Чаще всего ответ на него дается с религиозных позиций. Именно поэтому какие-либо дискуссии, направленные на получение общезначимого ответа на этот вопрос, чаще всего (если не проделана специальная предварительная работа) обречены на неудачу.

Тема же данного сборника, сформулирована таким образом, что не только приглашает к обсуждению этого вопроса, но и подталкивает к ответу на него. При этом ответом может быть не только христианское учение о Логосе, о Христе как Боге-Слове, но и, к примеру, представление о сперматических логосах стоиков (Столяров, 1995).



Постижение организма и жизни

На основании сформулированных принципов можно дерзновенно рискнуть набросать общий эскиз постижения организма и жизни, подвести некоторые итоги такого постижения. Дерзновенность такой попытки будет заключаться и в том, что рассматривать данный вопрос в обсуждаемой контексте интересно именно с витацентрической точки зрения, избрав которую придется признать, что почти все существующие в человечестве представления – это представления о жизни (смерти), организме (трупе), его зарождении и трупообразовании5. Тем самым получиться, что попытка подвести некоторые итоги развития представлений по данному вопросу окажется и подведением итогов развития человеческой мысли.

Такая, казалось бы, парадоксальная постановка вопроса по существу весьма тривиальна. Дело в том, что практически любое проявление бытия в той или иной ситуации, в том или ином контексте, в том или ином аспекте квалифицируется хотя бы иногда как проявление жизни – в каких-то ситуациях можно говорить и о жизни молекул или партий, и о смерти звезд или государств и т.д. Нет никаких систематических оснований или критериев для того, чтобы какие-то из подобных квалификаций признать "корректными", "точными", "адекватными", а какие-то – "метафорами" или "аналогиями". Скорее, возможно другое – различение разных разрядов живого (а, точнее, разных типов организмов – Chebanov, 1988). При этом весьма эффективным критерием проведения границ между разрядами организмов оказываются критерии генеративной продуктивности сексуальных контактов. Именно очевидность наличия таких разрядов и дает основание квалифицировать развиваемый подход как гетерогенный гилозоизм (там же).

Переходя к формулированию итогов постижения жизни и организма можно зафиксировать следующее (ср. Чебанов, 1995б, 2002б, Chebanov 1993 a, b):

– Тема, проблематика жизни, смерти, существования организма является не только универсальной, но одной из самых злободневных в любое время в любых культурах. При этом, однако, ценностная квалификация разных разрядов жизни (организмов) очень различается в разных историко-культурных обстоятельствах.

– Несмотря на высокую актуальность указанной проблематики, степень ее артикулированности крайне низка. При этом, однако, есть и исключения (так, сказочный сюжет о мертвой воде очень точно соотносится с манипуляциями с организмом, сюжет же о живой воде абсолютно очевидно имеет отношение к жизни).

– Существует несколько сфер деятельности, которые претендуют заниматься жизнью (и организмом) per se (но в разном понимании и разрабатывая тематику по-разному). Таковы биология (как изучение микроорганизмов, растений и животных), беллетристика и искусство вообще (призванные постигать человеческую жизнь6), медицина, психология, наконец, философия и религия.

– Несмотря на существование областей, которые декларативно нацелены на постижение жизни, эти области фактически почти не интересуются жизнью как таковой, а сосредотачивают свое внимание на тех или иных особенностях деятельности организмов того или иного типа. Более того, к примеру, в профессиональном сообществе биологов, рассуждения о том, что такое жизнь, какова ее природа являются проявлением дурного тона.

– Некоторые, прежде всего, междисциплинарные, области деятельности нащупывают, тем не менее, некоторые очень важные феномены, связанные с организмом, которые имеют непосредственное отношения к глубинных пластам проявления жизни. Среди них можно указать:

– – Представление Э.Бауэра (Бауэр, 1935) о жизни как устойчивом неравновесии (ср. развиваемые автором представления о жизни как хроническом чуде). Аналогичные концепции развиваются в современной неравновесной термодинамике и в теории самоорганизации.

– – Осознание фундаментальной значимости ритмической организации жизни, что явилось основой становления ритмологии как фундаментальной дисциплины (см., напр., Жирмунский, Кузьмин, 1990; Яковец, 1999). В развиваемом контексте важнейшим свойством организма является генерирование ритмов, как нарушение которых и обнаруживает себя жизнь в качестве хронического чуда.

– – Складывающееся в биосемиотике представление о семиотической природе организма (Карпов, 1992 (разд.9.2); Налимов, 1979; Ратнер, 1966 (раздел II. Генетические сообщения), 1975; Степанов, 1971; Biosemiotics…, 1992; Hoffmeyer, 1998; Patty, 1972; Sebeok, 1972; Semiotica, 1999, 2001 (раздел Theoretical Biology) и др.). План содержания организма как семиотического образования в этом случае связывается с жизнью как таковой, в то время как организм трактуется как план выражения соответствующего семиотического средства (Чебанов, 1999а; Chebanov, 1988, 1993b, 1998 a, b, 1999, 2004). Аналогичная трактовка культуры в семиотике культуры дает основания для интерпретации культуры как организма (Лотман, 2002, ср. Степин, 1990).

– – Органицизм (в духе Дж.Холдейна и Дж.Вуджера – Haldane, 1932; Woodger, 1929), который продолжает восходящее к Клименту Александрийскому (“климентизм”) развитие организмических представлений Платона и Аристотеля (Разумовский, 1993), как и холизм (Я.Смэтса и А.Мейер-Абиха – Smuts, 1926, Meyer-Abich, 1963) и эмержентная эволюция (С.Александера и К.Л.Моргана – Alexander, 1927; Morgan, 1927), нацелены на постижение свойств организма как такового, причем не только биологического (ср. Режабек, 1991).

– Если следовать различению жизни и организма, то оказывается, что практически все (итак, очень немногие) работы, претендующие на постижение жизни, являются на деле исследованиями тех или иных сторон организма. При этом почти всякая работа почти с любым материалом дает интересные данные о характере устройства и особенностях деятельности тех или иных организмов, однако, эти данные никак не анализируются и не осмысливаются с точки зрения постижения организма как такового. Т.о. имеет место переизбыток фактических эмпирических данных об организме никак не организованных с точки зрения их концептуального осмысления.

– Для осмысления и концептуализации эмпирических данных об особенностях тех или иных организмов могут быть использованы выше упомянутые организмические представления.

– В противоположность многочисленным, хотя неосознанным и неконцептуализированным исследованиям организмов, работ, направленных на постижение жизни и при этом на деле удерживающих свой объект, практически нет. Некоторые немногие подобные работы почти с самого начала их осуществления выходят не только за пределы позитивного знания, но и витологии (в выше описанном понимании), а являются обращением к тому или иному сакральному опыту (например, учение о нетварных энергиях как источнике жизни). В большинстве же провозглашаемых исследований жизни, постижение жизни подменяется изучением тех или иных особенностей организмов.

– Изложенные выше положения, позволяют утверждать, что ныне накоплен весьма обширный и разнообразный материал, относящийся к устройству организмов и их функционированию, а в тоже время зафиксировать практически полное отсутствие попыток постижения жизни – как в ее единстве, так и в многообразии проявлений.

Охарактеризованное выше положение дел дает возможность надеяться на постижение организма и является основанием для осознания того, что постижение жизни – дело несоизмеримо более сложное, чем постижение организма. Поэтому целесообразно начать с рассмотрения первой проблемы.


Тело живого организма как предмет постижения
То обстоятельство, что практически любая попытка начать постижение жизни, живого организма оборачивается исследованием его тела, и тривиально, и в высшей степени примечательно одновременно.

Тривиальность этого обстоятельства определяется тем, что вообще в новоевропейской культуре каждое исследование чего бы то ни было начинается с исследования субстрата и лишь последние несколько десятилетий осознанно дополняемое исследованием структуры (см., напр., Щедровицкий, 1965). При этом как раз единство субстратных и структурных исследований порождает представление о телесности. Именно поэтому можно сказать, что новоевропейский обычай начинать исследование чего-либо с исследования его тела представляет собой своего рода «когнитологический рефлекс». Несмотря на то, что последнее словосочетание является – по сути дела – оксюмороном, но речь идет именно о том, что используется определенный ментальный методологический шаблон, следуя которому кажется чем-то само собой разумеющимся начинать исследование с исследования именно соответствующего тела – субстрата, материи в понимании Аристотеля и его структуры.

Примечательность же указанного обстоятельства в том, что это не просто некоторая экстравагантная диковина современной культуры, а закономерный продукт, порожденный выбираемыми культурой на протяжении нескольких столетий ответами на некоторые фундаментальные вопросы, причем ответами не изолированными, а согласованными, ответами, отображающими некоторые фундаментальные особенности публичной европейской мысли.

Во-первых, внимание к телу живого существа определяется тем, что со времен Аристотеля и до XIX века в истории познания можно проследить тенденцию сокращения типов причинности – от четырех причин у Аристотеля до принятия практически только материальной причины к концу XIX века. Кризис естествознания грани XIX–XX веков заставил вновь вглядеться в другие типы причинности (формальную, целевую; отсюда и появление таких доктрин как органицизм, холизм или эмержентная эволюция). Тем не менее, вне всякого сомнения, и в настоящее время практически для любого представителя евро-североамериканской культуры со средним образованием материальные причины (отождествляемые с причинами вообще) – нечто несоизмеримо более понятное, чем иные типы причинности. Очевидно, что в такой ситуации телесность чего-либо – нечто несоизмеримо более осязаемое (в прямом и переносном смысле!), чем форма, функциональная организация или предназначение.

Во-вторых, понимание телесности вообще и телесности живого существа в частности формировалось в дискуссиях о близкодействии и дальнодействии физических сил. XIX век в этой дискуссии также ознаменовался практически полной победой представлений о близкодействии, что было предопределено успехами механицизма XVIII века. Однако и в этом вопросе вторая половина и в особенности конец XIX века отмечены распространением представлениями о полях, в которых, по существу, реализуются представления о дальнодействии. Вместе с тем, показательно то, что "восстановление в правах" представлений о дальнодействии оказалось непрочным и после появления квантовой механики, идеей, определяющей лицо теоретической физики, оказывается идея поиска корпускул – идея квантования полей. Таким образом, идея телесности опять оказывается превалирующей. Тем не менее, надо заметить, что квантовая механика породила несколько фундаментальных идей (например, представление о состоянии квантово-механической системы как о нерасчленяемом целом), которые вообще перевели рассмотрение телесности в другую плоскость.

Так или иначе, после всех перипетий научной революции начала ХХ века для весьма обширных областей мировоззренчески значимого естествознания остается актуальной программа перевыражения7 представлений о дальнодействии средствами концепции близкодействия. Разумеется, что в таком мировоззренческом контексте тело чего бы то ни было обращает на себя внимание в первую очередь.

В-третьих, для постижения тела живого существа очень важна дискуссия преформистов (исходивших из представления о том, что всякое морфологическое – да и функциональное – образование возникает из того или иного "зародыша", реализованного на определенном субстрате) и эпигенетиков (полагающих, что та или иная организованность способна возникать de novo и далее поддерживаться ходом уже идущих процессов), связанная уже непосредственно с биологическими организмами. Безусловно, использование микроскопии не оставило камня на камне от примитивного преформизма. Однако, преформизм продолжает существовать во все более утонченных формах, таких как представление о непрерывности зародышевого пути или в представлениях о генах (точнее, геномах) как вещественных носителях наследственных свойств.

Вместе с тем, данные по биологии развития – как известные с границы XIX–XX веков, так и лавинообразно накапливающиеся в последние десятилетия – настоятельно требуют учитывать и эпигенетические составляющие процесса эмбриогенеза (см., напр., Гвоздев, 1999). При этом чрезвычайно показательно то, что исследования соответствующих явлений таковы, что используемые методологические принципы, рамочные концепции, методики исследования и т.д. допускают квалификацию получаемых результатов как достоверных только в том случае, если дается по существу преформистское объяснение эпигенетических составляющих развития (скажем, выявляются химические соединения, выполняющие сигнально-регулятивные функции, которые накапливаются на предыдущих стадиях развития и определяют дальнейшее протекание процессов онтогенеза).

Очень примечательно в этом контексте то, что в настоящее время для адекватного описания социально-экономической, общественно-политической и социо-культурной действительности крайне не хватает понятия аналогичного понятию динамически преформированной морфы в биологии развития (Гурвич, 1977 С.157 и др.; ср. Дриш, 1915).

Подобная ситуация отнюдь не случайна. Дело в том, что в современной интеллектуальной культуре вообще нет никаких категориальных – операциональных или объяснительных – средств, применимых к эпигенетическим представлениям. Очень показательно в этом отношение то, что основным объяснительным инструментом преформизма является представление о механизме8. Ничего подобного представлению о механизме в эпигенетических концепциях нет. Яркой иллюстрацией этого является наличие выражений типа "механизмы волновых процессов" – волна как эпигенетическое явление описывается через механизм, имеющий телесную природу (см. выше о квантовании полей).

Примечательна в обсуждаемом контексте судьба относительно недавно сформулированных представлений Р.Шелдрейка (Sheldrake, 1981, 1994 и др.) о формативной причинности9. Так, Шелдрейк отмечает, что после того, как произошла первая кристаллизация вновь синтезированного вещества, свойства околоземного пространства меняются так, что облегчается повторная кристаллизация этого вещества именно таким же способом. Такая ситуация и является проявлением формативной причинности, имеющей чисто эпигенетическую природу. Преформистами (в т.ч. и незнающими, что они таковыми являются) данное предположение категорически отвергается как ничего не объясняющее. Более того, для того, чтобы объяснить эту ситуацию, они постулируют допущение о том, что микрозародыши соответствующих кристаллов начинают витать в воздухе или переносятся из лаборатории в лабораторию на бородах кристаллографов. При всей своей фантастичности подобные преформистские допущения принимаются в качестве объяснения со значительно большей готовностью, чем представления о существовании формативной причинности.

Именно в силу рассмотренных обстоятельств и оказывается, что представление о теле организма формируется на преформистких принципах.

В-четвертых, представление о теле живого существа в биологии (в отличие от естественной истории – Оскольский, 2001) формировалось в традициях картезианской методологии и позитивизма второй половины XIX – XX веков. В результате тело понимается как определенный вещественный агрегат со сложной внутренней структурой. В таком качестве понимаемое тело является именно телом – антиподом плоти как единства тела и души. Такое тело лишено и души, и традиционных для христианства нимба и мандорлы, некоторые представления о которых с трудом восстанавливаются в позитивистской науке через антропософию и псевдовосточные культы, изучение Керлиан-эффекта, ауральных полей, представления об эгрегорах10 и т.п.

В итоге, в-пятых, формируется последовательно механистическое представление о теле живого существа как определенном сложноорганизованном вещественном комплексе, ограниченном замкнутой геометрической оболочкой в евклидовом пространстве. Такое тело организма (планетарного, геологического, биологического и т.д.) может стать предметом физического (космологического, геофизического, биофизического и т.д.), химического (космохимического, геохимического, биохимического и т.д.) или какого-либо другого инструментального исследования (в т.ч. лабораторного).

Таким образом понимаемое тело, представление о котором сложилось в результате нескольких сот (и даже тысяч) лет методологических штудий европейской философии, и оказывается предметом исследования в самых разных дисциплинах, для которых важна вещественность телесного субстрата. Таковы физика, химия, биология, а также геология, география и их различные частные (механика, молекулярная физика, теория химического строения вещества, гистология, цитология, геоморфология и т.д.) и дочерние (биофизика, геохимия, физика Земли и т.д.) дисциплины. В том случае, если полагается, что с соответствующими телами связана та или иная жизнь, то подобные исследования оказываются исследованиями тел организмов того или иного типа – тел живых существ. Так, например, гилозоизм полагает все тела живыми и тогда всякое исследование оказывается исследованием тела живого существа. Как живое существо трактует Землю Аристотелем, и это представление развивается ныне Дж. Лавлоком в концепции Геи (Lovelock, 1979, 1991).

На фоне подобных исследований со второй половины XIX века европейская мысль оказывается перед вызовом, бросаемым становлением социально-политической дисциплин. Дело в том, что эти дисциплины предъявляют объекты, не обладающие картезианской телесностью. Таковы государство, общество, народ, социальные институты, социальные группы и т.д. (организмическая школа в социологии и культурологи – Ф.Ратцель, 2003, ср. Ландшафт…, 1997; К.Н.Леонтьев - Леонтьев, 1996; Н.Я.Данилевский – Данилевский, 1889; О.Шпенглер – Шпенглер, 1923; Л.Н.Гумилев – Гумилев, 1997), и даже, человек в его социальности (см., напр., Бабаева, 2001). Таким образов, село или город обладают телесностью, но это телесность какого-то другого типа, чем телесность валуна или какого-нибудь предмета домашней утвари (см., напр., Каганов, 2002).

Так или иначе, имеет место столкновения двух дискурсов – дискурса картезианской телесности и дискурса, который можно назвать дискурсом телесности социальной. Поскольку категории пространства и времени являются фундаментальными категориями дискурса картезианской телесности, то в результате указанного столкновения появляются бесконечные дискуссии о пространстве-времени города, общества, страны, театра, литературы, искусства и т.п. При этом практически всегда рассуждения о таких пространствах и временах идет в предположении о том, что существуют какие-то "истинные", "настоящие" пространство-время, причем приводимые рассуждения наталкивают на мысль о том, что таким истинным пространством-временем является физическое пространство-время (точнее, пространство-время механики)11. Тем самым фактически устанавливается представление о фундаментальном значении классической механистической телесности (притом, что квантовая механика и теория относительности как теория механического движения составляют концептуальное ядро современной физики).
Познание тела versus интерпретация тела
Итак, тело в его вещественной очевидности и структурной определенности является тем, что находится в центре современного европейского мировоззрения, является в определенном смысле основным предметом интереса познавательной деятельности. Казалось бы, приняв такую установку, дальше можно было бы неограниченно долго заниматься познанием этого тела. Однако, ситуация сложилась иначе.

Уже в специальной теории относительности (первые годы ХХ века; преобразования же Лоренца известны и раньше) оказалось, что размеры тела – не только характеристика измеряемого тела, но и процедуры измерения, которая обретает фундаментальный физический статус.

Несколько позже (в 1927 г.) формулируется два важных принципа, соотношение которых является предметом дискуссий (Шуйкин, 2002).

Принцип дополнительности Н.Бора провозглашает, что физический объект может рассматриваться то как волна, то как частица. Скептически настроенные остряки квалифицируют этот принцип как официальное оформление капитуляции сознания перед природой, ибо этот принцип лишает знание онтологизма и строит познавательную деятельность на предубеждениях разума. При этом, по сути, снимается классическая оппозиция знания и мнения и результатом исследовательской деятельности оказывается та или иная интерпретация, отобранная из возможных на основании внеопытных критериев, которые с течением времени приобретают все большее значение (Мамчур, 1975).

Вторым принципом является принцип и соотношение неопределенности В.Гейзенберга. Этот принцип постулирует неизбежность существования предельной величины погрешности сопряженных величин (например, импульса и координат). При этом исследователь получает возможность планировать свои измерения так, что будет определить одну из величин с высокой точностью, а другую с большой погрешностью, причем соотношение точности и погрешности он может регулировать сам.

Работы Бора и Гейзенберга привели к созданию копенгагенской трактовки (!!!12) квантовой механики, которая потребовала пересмотра базовых категорий онтологии и теории познания. В итоги стало понятно, что прежде чем осуществлять какое-то бы ни было физическое исследование, нужно принять ту или иную интерпретацию реальности, а далее изучать именно эту интерпретацию. Вопрос же о том, а какова же ситуация "на самом деле" оказывается с точки зрения физики просто неосмысленным.

Таким образом, имеет место замещение задачи изучения того или иного тела (любого, но, прежде всего, макро- и мегаскопического в теории относительности или микроскопического в квантовой механике) задачей выбора его интерпретации (измерительной процедуры). Только после того, как такой выбор сделан, можно заниматься чем-то похожим на исследование в его традиционном понимании, но это теперь будет исследование именно интерпретации тела, а не самого тела.

То обстоятельство, что сложились такие дисциплины как квантовая биохимия или квантовая теория точечных мутаций, указанное положение дел стало актуальным не только для тел физических или химических, но и для переосмысления природы физического тела биологических организмов. Весьма показательно при этом то, что важнейшая для понимания природы биологического организма13 (а как казалось ее автору, для понимания жизни) работа Э.Шредингера написана именно физиком (Шредингер, 1948).

Параллельно получались сходные результаты философами, логиками и лингвистами.

Работы Л.Витгенштейна показали, что границы языка определяют границы мира (Витгенштейн, 1958). Эта идея развивалась далее в нескольких направлениях. Логический позитивизм пришел к аналогичному выводу занимаясь языком науки (Поппер, 1984; Carnap, 1937). М.Хайдеггер и Гадамер (Гадамер, 1988) развивали герменевтику как особый тип замещения онтологии картезианского типа. Этнолингвистика обнаружила зависимость национальной картины мира от используемого языка (принцип лингвистической относительности Сепира-Уорфа –см., напр., Новое…, 1960).

Все эти исследования обнаруживают, что любому конкретному исследованию предшествует принятие тех или иных ментальных инструментов, которые дают доопытные предпосылки интерпретации реальности.

Весьма интенсивная эта проблематика разрабатывается социологическим направлением в методологии науки. Во французской медиевистике формируется представление о менталитете (той или иной национальной или социо-культурной группы – Пушкарев, 1995), который определяет то, что оказывается видимым или невидимым для наблюдателя, причем несколько позже представление о менталитете получает широкое применение в методологии познания. Близким является представление Т.Куна (Кун, 1975) о парадигме как совокупности нерефлексируемых составляющих профессиональных воззрений. Этнические аспекты познавательной деятельности рассматриваются в контексте этнонауки и этнометодологии Г.Гарфинкеля (Garfinkel, 1984).

Несколько иные аспекты интерпретационной природы научно-исследовательской деятельности раскрываются в метаблетике ван ден Берга (Berg, 1960), рассматривающей связь изменений реалий повседневной жизни с появлением научных концепций, или в представлении о личностном знании М.Полани (Полани, 1985), в котором акцентируется внимание на тех компонентах знания, которые неотделимы от личности исследователя (что связано, в частности, с особенностями субсенсорного восприятия исследователя-эксперта). Последние работы заставляют иначе взглянуть на роль статуса исследователя в психологической типологии (например, юнгианской – Юнг, 2001), поскольку исследователи, относящиеся к разным психологическим типам будут интерпретировать один и тот же материал по-разному. Подобные индивиудально-интерпретационные особенности представлений тех или иных исследователей абсолютизируются в концепции методологического анархизма П. Фейерабенда (Фейерабенд, 1986).

Подытоживая перечисленные и некоторые другие результаты, можно утверждать следующее: в ХХ век оказалось осознано, что так называемая познавательная деятельность является, в первую очередь, деятельностью интерпретационной, причем то, что часто рассматривается в качестве знания, по существу является интерпретацией – интерпретацией, определяемой использованием тех или иных априорных (или, по крайней мере, внеопытных) рамок. Осознание факта существования таких рамок позволяет целенаправленно по-разному их комбинировать, конструируя, тем самым, разные типа неклассической рациональности.

Другая линия постижения телесности связана с психологическим переживанием наличия телесности. Обычно в этом случае обсуждается телесность человека, его психологическое, культурное, семиотическое тело (см., напр., Hoffmeyer, 1995), хотя, в принципе, в этом контексте можно обсуждать и тело друг их живых существ. При этом речь идет о нескольких аспектах телесности, таких как:

– Формирование границ тела, зависимость этих границ от носимой одежды и прически (подробнее см. Чебанов 1998в, 2003), характера тактильной, термической, проприорецептивной и болевой чувствительности. Указанная чувствительность позволяет различать те или иные небольшие объемы как находящиеся снаружи, на поверхности или внутри тела. Не смотря на это совершенно необязательно возникновение ощущения замкнутости поверхности (в отличие от механистического подхода).

– Различение разных фрагментов объема тела как разнородных (по чувствительности, твердости, эластичности). При этом объем тела не заполнен плотно такими фрагментами. Объем тела т.о. является не сплошным, а представляет собой набор "объемных пятен", «комков».

– "Объемные пятна" соотносятся друг с другом в соответствии с отношениями "право–лево", "верх–низ", "перед–зад" (т.е. задаются базовыми бинарными оппозициями – ср. Иванов, 1978), они находятся на разном расстоянии от поверхности тела и т.д.

– Особой линией психологического понимания телесности является представление об экстракорпоральных органах. Важнейшими экстракорпоральными органами человека являются не только толстокишечный микробиоценоз (Бажанов и др., 2002), но и сознание и образование (очень красноречива внутренняя форма термина!), в качестве такового иногда рассматривается душа.

Принципиально таким же способом вводятся и представления о социальной телесности, общественной телесности, телесности города и т.п. При этом такие образования как "государственные органы", "органы управления", "органы власти" и т.п. являются экстракорпоральными органами, подобными получаемому в семье и школе образованию как экстракорпоральному органу индивидуального человека.

Помимо двух рассмотренных моделей телесности возможны и иные. Так, например, можно отметить дальневосточную модель телесности, связанную с точками акупунктуры, индийскую, опирающуюся на представление о чакрах или среднеазиатскую модель тела человека и животных, основанную на умозрительно-морфологическом понимании органов, не требующую для своего освоения прозекторских исследований. Указанные три модели являются промежуточными между механико-геометрическими и психологическими. Тело при этом воспринимается как геометрически оконтуренное особой вещественной оболочкой причем оно почти плотно заполненное трехмерными пятнами психофизиологически рецептируемых органов.

Примечательно то, что каждый из упомянутых аспектов телесности имеет как механико-геометрическую, так и биологическую, психологическую, культурную и иные составляющие. Тем не менее, изучающие такую телесность исследователи соотносят ее именно с механико-геометрической составляющей, описывая последнюю как подлинную, настоящую и т.п. Тем самым, оказывается, что биологическая, психологическая или культурная телесность уже a priori объявляются теми или иными интерпретациями этой механико-геометрической телесности.

Но возможен и принципиально иной ход – рассмотрение указанных типов телесности как столь же фундаментальных, как и телесность механико-геометрическая. Это возможно, например, в рамках представлений Я. фон Икскюлля об умвельте (Chebanov, 2001). Тогда механико-геометрическая и, скажем, психолого-символическая телесность будут соответственно инвариантно-экстенсиональной и типо-вариантно-интенсиональной редукциями телесности человека как составляющих его умвельта (Chebanov, 1988, 2001). Первый тип редукции характерен для Нового и Новейшего времени с его поточными технологиями и требованиями стандартизации, второй – для Средневековья, гиперсемантизировавшего всю окружающую действительность. Но и в том, и в другом варианте речь идет о редукции (и антиредукции как ее разновидности – Chebanov, 1988) как одном из вариантов интерпретационной техники.

Имея в виду сказанное, становится возможным сформулировать очень важный вывод: практически все имеющиеся в культуре представления являются не только данными о телах тех или иных организмов, но именно интерпретациями этих тел, а не результатами их познания14. Осознание существующей научно-исследовательской деятельности не как познавательной, а как интерпретационной, является одной из сторон постмодернистского дискурса.

Натуралистическое сознание всеми силами отталкивает от себя сформулированный выше вывод. Часть естествоиспытателей просто игнорирует такого рода данные, получаемые гуманитариями. Другие для сохранения своей картины миры привлекают конструкции типа интерсубъективных миров, используемых в гуссерлевской феноменологической редукции. Тогда встает вопрос о поиске инвариантов восприятия разных психологические типов (ср. Hartman, 1940), о транспрофессиональных и транскультурных инвариантах и т.д. (Чебанов, 2005а, Chebanov, 1993b). Безусловно, подобные разыскания приводят к крайне интересным результатам (ср. Коул, Скрибнер, 1977). Однако, при этом не всегда принимается во внимание то обстоятельство, что подобная сопоставительная деятельность сама по себе включает интерпретацию представлений каждой сопоставляемой позиции. Таким образом, от работы с интерпретациями никуда не уйти…
Герменевтика тела организмов: к определению предмета
Вывод, заключающий предшествующий раздел, позволяет квалифицировать многие имеющиеся сферы деятельности как герменевтику конкретных типов телесности. В связи с этим уместно сделать несколько замечаний.

Во-первых, о герменевтике. Под герменевтикой в широком смысле слова понимается такой взгляд на действительность и такая интерпретационная практика, которые исходят из



  • признания существования видимого и невидимого пластов мира;

  • допущения возможности реконструкции невидимого пласта на основании видимого;

  • наличия и/или создания техник такой реконструкции.

При этом можно различить (см. таблицу 1 – Чебанов, Мартыненко, 1990 а, б) священную герменевтику – Hermeneutica Sacra – которая сложилась на базе задач интерпретации Священного Писания, историко-филологическую герменевтику немецких романтиков начала ХIХ века, серию предметных герменевтик, появляющихся с начала ХХ века, которую можно интерпретировать как герменевтику non-fiction, и философскую герменевтику Хайдеггера – Гадамера (Гадамер, 1988). Кроме того, можно говорить и о герменевтике обыденной речи, которая как особый подход не зафиксирована в сознании герменевтов, но именно к ней можно отнести сферу интерпретации выразительных средств повседневной речи (как это сделано у В.И.Даля или у В.Айрапетяна – Айрапетян, 2001).
Таблица 1. Типы интерпретационных практик


Тип герменевтики

Подход


Hermeneutica Sacra

Филологическая

Обыденной речи

Non-fiction

Философская

Подход Hermeneutica Sacra

Hermeneutica Sacra

Натуральная мистика внеблагодатного слова

Следы естественного (не падшего) языка

Божья искра смысла в рутине деталей

Попытка восстановить утраченное единство

Филологи-ческий

Метафорический смысл Писания

Историко-филологическая герменевтика


Паремеологи-ческая риторика

Семантика профессио-нальных стилей и их девиаций

Стилистика мышления

Лингвисти-ческий

Лингвистика Библии

Лингвистические средства изобразитель-ности и выразительности Писания

Постижение

Energia языка (по Гумбольдту) – язык говорит

Выявление скрытых обще-культурных смыслов специализи-рованных текстов

Нейро-лингвистическое программирование как средство формирования миропонимания

Семиологи-ческий

Аллегорический смысл Писания, структурные методы Hermeneutica Sacra

Трактовка всех наук как части референтного значения текста

Психоанализ символов и символичес-ких форм (по Э.Кас-сиреру)

Герменевтика специализи-рованных форм деятельности

Постижение подъязыка философской герменевтики

Прагма-лингвисти-ческий

(Исторический смысл Писания, прагмалингвистическая апология Hermeneutica Sacra и особо его анагогического смысла)

(Объяснение прагматической эффективности риторических фигур)

(Объяснение прагматической эффективности тропов обыденной речи)

(Выявление и объяснение коммуникативной оптимальности специализиро-ванных текстов)

Прагма-лингвистика



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница