Сегодня 26 января 2005 года, город Москва, Россия



Скачать 424.5 Kb.
страница2/8
Дата09.08.2019
Размер424.5 Kb.
#128339
ТипИнтервью
1   2   3   4   5   6   7   8

И этот аэродром достался целиком и полностью немцам. И если вы прочтете, есть такая книга, «Зеленая брама», у меня где-то есть эта книга, я ее купил, рассказывающая о гибели армии Кирпоноса в первый год, когда он отступал в эту сторону, где леса. И он думал, что здесь штаб армии спасется. Немцы их загнали, и они все погибли в этой «Зеленой Браме». Разговор касается и Софиевки, и этого аэродрома, который достался немцам. Он и сегодня действует. Вторая достопримечательность, во-вторых. Если есть Крещатик в Киеве, то есть мини Крещатик в Умани. В Киеве есть Крещатик, а в Умани тоже есть Крещатик. Вот, собственно… Завод еще там какой-то по переработке.

А какие дома были в Умани в годы вашего детства?

И сейчас еще сохранились многие дома, особенно центр. Это, в основном, двухэтажные здания. Нижний этаж, обычно, мазанка, как на Украине делается, а верхние, второй этаж, сложены из бревен. Там леса вокруг. Так выглядят дома. А когда спускаешься к пруду, там спуск, там уже такие, беднота жила, как говорится, Шанхай такой понастроен. Вот, мой дедушка по линии мамы, он жил как раз в этих, таких вот домах. Но там у каждого дома сад фруктовый, там все растет, цветы, там все. Я, когда приходил в гости к бабушке, там у нее вишня, черешня, все, что хочешь.

А родители отца в центре жили. Там уже не было садов таких?

Да. Я почему-то запомнил, что в том доме чай люди дома не делали, а приходили с чайниками. На улице стояли краники. Мне очень нравилось, ставишь стакан, а из краника льется чай. Оказывается, деньги отдавали хозяину, которому еще платили. Приходишь, бабушка говорит: «Пойди, возьми чай». Мне нравилось, течет горячий заваренный чай. Вот все, что я помню о доме бабушки.

А синагогу вы помните, куда ходили?

В Умани – нет. Может, меня и водили. В памяти осталось то, что бабушка брала меня на базар. Но у бабушки семья большая и нас там собиралось много внуков, нужно было много купить. Поэтому у бабушки были две женщины, которых она нанимала, украинки и вот такие корзины подвешивались, две корзины. И бабушка покупала, покупала. Там бегали мальчики украинские и кричали: «Холодная вода! Холодная вода!». Я любил, чтобы бабушка купила мне вот этой ледяной родниковой воды попить. Еще осталось в памяти, что бабушка сама пекла хлеб, а мы, внуки, воровали тот хлеб, потому что хлеб был вкусный. Нас она не могла загнать пообедать. А мы рвали огромный каравай на куски и питались им.

А о папином первом браке вы не знаете?

Знаю. Его первую жену звали Лифа, мать моего брата старшего, Левы. Вероятно, я так предполагаю, она была влюблена до моего отца в местного сахарозаводчика. Там, недалеко от Умани, в каком-то местечке сахарный завод. Это был хозяин или сын хозяина этого сахарозавода, не могу точно сказать. И она была влюблена. Отец же разъезжал все время. Поэтому, наверно, она бросила моего отца и ушла туда, потому что Лева воспитывался у бабушки и у дедушки. Я, когда родился, жил с Левой, пока не узнал, когда уже взрослым стал. А мой брат, когда нас посадили за стол и рассказали, кто есть кто, я учился уже в 7 классе, а брат с 1915 года был, вообще уже взрослый мальчик, то он надолго задумался, а потом сказал: «Нет, моя мама вот эта, я другой мамы не знаю». Перед войной приезжала его мать. И через каких-то знакомых, я не знаю как, перед войной, она моего отца нашла и попросила моего отца привести сына. Мой отец привел Леву к его матери. Уж где они там были, я не знаю, где она останавливалась, я лично не видел. Но я знаю, что эта встреча была перед войной. А потом война, и она погибла там где-то, я не знаю. А мой брат в 1941 году ушел и тоже погиб. Поэтому об этом я мало чего могу сказать. Но такая встреча была одна с его матерью.

А как звали маминых родителей?

Значит, бабушка была Эня, Анна, наверно. А дедушка – Янкель, мама же Яковлевна, Янкель.

А фамилия?

Шнайдер. Кстати, Кравец – портной, а по-еврейски Шнайдер – тоже портной.

Годов рождения и смерти дедушки и бабушки вы не знаете?

Так, дедушка умер, я недавно был на кладбище, он умер в 1937 году. Бабушка погибла в 1941 году. Это по линии отца. А здесь дедушка умер во время эвакуации, он был эвакуирован в Узбекистан, он там умер, дедушка. А бабушка умерла чуть раньше, она умерла перед войной, потому что я помню, как мама мчалась в Харьков на похороны своей мамы.

Они в Харькове жили?

Да. Почему в Харькове, потому что дедушка, почему они из Умани переехали в Харьков – не могу объяснить, - там были все его дети: его дочь Зина, Маня, Женя, ну, та еще была молодая, вот. Моя мама была тогда в Москве. А другие дети: Гриша жил на Дальнем Востоке, эти погибли… Они все в Харькове. А потом, когда началась война и эвакуация, они все… как же городок этот называется, где они жили? Где-то в Узбекистане. Я сейчас вспомню этот городок. А оттуда уже моя мама, она же здесь работала, в Москве, она добилась, ей вызов прислали, и она вернулась в Москву. Она приехала из эвакуации… Чимкент, вот! Казахстан или Узбекистан, даже не знаю, Чимкент. В Чимкенте они жили.

Где Ташкент, там, рядом и Чимкент.

Узбекистан, наверно. Они все вернулись в Харьков после войны, там, где жили. Я в армию пошел в 1942 году. Мама осталась с моей сестричкой. Она поехала в Чимкент к папе своему. Там они нигде не могли устроиться. Мама жила одна. Ей было трудно. Она потом выехала с сестричкой по вызову обратно в Москву. А мне она писала письма, чтобы я ей помог вернуть нашу квартиру. Потому что в нашей квартире жила семья, которая пострадала от бомбежки. Я в своей биографии пишу немного, что, когда я ехал на фронт, почему я пошел в ЖЭК, тогда назывался ЖЭК, мне надо было где-то ночевать, соседка сказала: «Ночуй у меня». Ну, а рядом же моя квартира, я рядом жил! Я пришел, а там жила другая семья. Я говорю: «Я еду на фронт, и мне надо здесь переночевать». Ну, та женщина засуетилась, мужа тоже не было. Там дети еще были, двое. Я лег на своем диванчике и переночевал ночь. На следующий день, я помню, мои вещи, все мое детство… Я привел этого, начальника РЭУ и сделал опись, с соседкой вместе все переписали, все, что есть. Но я не знал того, что моя мама, умная женщина, она все время платила квартплату. Все годы, как только она покинула Москву, когда мы уезжали отсюда, это отдельный разговор, мы до него еще дойдем, она платила квартплату. Вот это обстоятельство я не знал. Но, когда мама мне уже после войны прислала письмо, что ее не пускают в квартиру, вначале все было нормально. Они уживались, эти несчастные и моя мама, как-то поделили, там две комнатки было. А дальше, году в 1947-48 году, вдруг соседка взяла и выбросила мои и мамины вещи. И мама была вынуждена в сарай перебраться из своей квартиры. А та не дает ей войти. И такое письмо я получил. А когда такое письмо я получил, я попросил командира полка, сказал, что мне срочно нужно быть в Москве, что мама пишет, что ей негде жить. Командир полка говорит: «Знаешь, что? Я тебе дам двух ребят, матросов. Самолет полетит в Москву, летите туда. В три дня поселите маму». И написал бумагу: «Вселить мать офицера Кравеца. Командир 115 полка». Вот, с этой бумагой мы прилетели в Москву. Подошли, а что там, у нас дверь была, Толя подошел, дернул – все замки отлетели. Она стала кричать. Народ собрался на улице. Они вынесли все ее вещи. Спрашивают мою маму: «Это твое?» – «Нет» – «Выноси!». Все вынесли, пустили маму из сарая и сказали: «Зови, кого хочешь, здесь будет жить его мать». Там вся улица гудела. Милиция пришла. И из РЭУ пришли. Я говорю: «Вы же помните, что я, когда уезжал на фронт, мы же с вами вместе переписали. У меня сохранилась бумажка эта». А мама предъявила все квитанции по уплате за квартиру. Когда был суд, суд все признал. И РЭУ обязали этой женщине где-то комнату найти. А мама уже осталась там и жила, пока я не демобилизовался.

Вы не знаете, у родителей была еврейская свадьба?

Да, мама рассказывала.

А что мама рассказывала?

Помню, что она говорила, что была хупа такая, стоящая. По всем правилам. Дедушки, наверно, тоже принимали участие.

Они не были такими религиозными?

Бабушки были более такие, как вам сказать… Мама мне купила шапочку испанскую, с кисточкой. Вот, я сфотографирован.

А это?


Это в квартире, в комнате. Тут диван стоял. Это я в один из отпусков поехал к маме. Это тоже в отпуске. Я служил, я приезжал к маме. Ну, это на отдыхе, вероятно. Это с группой ребят, когда учился. Это моя сестра. Это я сам у ворот своего дома. Вот такой домик был. Тут, наверно, все есть о маме.

А вот эту можно.

Они разные.

Да, это 3-А. А это уже 4-й, вроде. А это – 5-й.

А вот я. Такой я был в школе. Постарше.

Это уже 5-й. Можно, я буду откладывать?

Да, да. А это что у нас?

А это?


Это сын старшего брата моей мамы, водопроводчик который. Это его сын.

А это?


Это девочка, которую я любил, Изольда. Тут много девочек есть. Она переписывалась тогда со мной. Вот экипаж. Если бы я мог встать рядом, я бы был вот таким. Там я воевал последние месяцы Великой Отечественной войны. Вот я тут стою, это перекур. Это все военные снимки. Почему-то они у меня в куче, но неважно. Это мы на берегу Балтийского моря сфотографировались. Это пускают самолет. А это я участник демонстрации. Отмечали 50 лет советской власти, и я на «Мосфильме» был одет в старую…

…матросскую…

Да. И так я путешествовал. Это девочки, моя дочка здесь… Тоже дочка.

А какая-нибудь, где вы вместе, с внуками?

Такой нет у меня. Как-то вместе не получается. Это всякие там сборы. А, вот Марьяновский. А вот я, это был какой-то вечер, не помню. Сидели наши ветераны. А это вот мои фронтовые друзья. Вот, кстати, Марьяновский. Это Герой Советского Союза, он недавно умер, мой коллега стрелок-радист, жалко его. Вот наш друг общий, Герой соцтруда Кербелев (?), знаменитый. Это мой товарищ, видите? Мои друзья здесь. А вот это вот в Ленинграде, на могиле мы своих однополчан. Вот мы стоим, видите, здесь? Но это все послевоенные. Вот летчик, который меня опекал во время войны.

Этот, про которого вы рассказывали?

Да. Вот Марьяновский, вот я, видите? Какой-то праздник был, не помню, что. Я в форме здесь. Чего-то микрофон мне суют. Это все-таки не те карточки, что я ищу.

А здесь вы есть, да?

Нет, здесь меня нет. Вот, я нашел. Вот я настраиваю станцию. Вот мой командир, Стрелецкий.

Третий, да?

Да. А я фотографировал. Как я мог попасть? Это мы перед вылетом, экипаж. Приборист, оружейник готовятся к вылету самолета.

А там, помните, вы показывали, где вы возле самолета втроем?

Да. Вот снимок, где я участвовал, когда была Олимпиада, я занял тогда первое место. Вот это снимок, смотрите, эта карточка ценная. Это мама мне посылала на фронт. Подлинник лежит на Поклонной горе в музее. Это копия, это то, что товарищ мне писал в 1942 году. Он в госпитале уже лежал. Подлинник находится тоже в музее. Не вижу главных своих снимков. Куда я их подевал? А, вот они, наверно, здесь. Еще неразобранные. Это Марьяновский молодой. Нет, все-таки это не те. Это мама, я и сестричка моя перед войной.

А вот это?

Это был период такой, когда девочки не имели родителей. И, чтобы помочь этим детям, мама взяла на воспитание подростка, Лидочку. Она жива. И она жила в нашей семье. Она лишилась родителей, и мама взяла ее на воспитание. Вот, еще один снимок. Где же эти?

А это?


25 лет Победы, 1970 год.

Хорошо, я одну возьму.

А это все современные.

Это на параде Победы. Какой год?

Это 2000 год. Это вот как бы поближе, а этот – подальше. И этот снимок, как ни странно, появился в еврейском журнале, который я получил. Ну, что же?

Остановились мы на переезде в Москву ваших родителей, вернее отца.

Мое детство началось с того, что в школу я пошел.

А кем папа работал?

Наверно, он был в экономическом отделе на заводе 24.

Это «почтовый ящик»?

Да, тогда это был «почтовый ящик». В Измайлове такой есть моторостроительный завод «почтовый ящик 24». Тогда был 24-й завод. А почтовый ящик я не знаю, какой. Вот он был служащий. Что я могу сказать? Работал. А когда началась война, он пошел в истребительный батальон, или как они назывались? Ополчение. И погиб в ополчении. Я его нашел в книге памяти, когда создавалась книга памяти. Я нашел своего отца. А по официальным данным он пропал без вести, мой папа. Свидетельств таких не было явных. Кто-то говорит, что видели, кто-то не видел. Но по рассказам тех, кто остались в живых и приходили к маме, говорили так, что батальон отсюда, из Москвы, шел в сторону Можайска, где они должны были в какой-то воинской части получить оружие. Они не дошли. На них наскочили разведчики, мотоциклисты немецкие, забросали их минами и их всех уничтожили почти, моего отца в том числе. А тех, кто спаслись, разбежались и побежали обратно в Москву уже сами. И мой папа просто шел и погиб, не доходя до воинской части. Просто погиб, все. А военкомат пишет: «Пропал без вести». С братом полегче в этом плане. Брат тоже увековечен в книге памяти. У меня с ним произошла встреча в прифронтовой полосе.

Брат жил с вами эти годы?

Он все время жил с нами до ухода в армию. Он женился перед самой войной в городе Умань. Поехал в Умань и там женился. На украинке женился. Он привез ее сюда, в Москву. И, работая уже инструктором Сокольнического района партии, он получил комнату в доме в Электрогородке, так называемом. Потом началась война. У него уже сын родился в Умани, потому что он отправил ее беременной туда, к родителям, в Умань. Там родился мой племянник. Он его не видел, своего сына. Так что из всех членов семьи я его видел последним. При каких обстоятельствах? Здесь я должен сказать следующее. Я окончил 8 классов в 1941 году. А война началась, как мы знаем, в 1941 году 22 июня. Школьники, которые не разъехались на отдых, все прибежали в школу. В школе мы собирались классом и нас пытались как-то организовать. Чем мы занимались вначале? Мы занимались тем, что из нас готовили ребят, которые могли обращаться с зажигательными бомбами и тушить их. Щипцами пользоваться, мы изучали это дело. И ,когда были бомбежки в Москве, то мы стояли на крышах своих домов и ждали, когда упадет. Слава Богу, на наш дом ничего не упало, ничего мне не пришлось делать. А мама с младшей моей сестренкой каждую ночь уходила ночевать в метро «Сокольники». Там поезда не ходили, клали на рельсы такие настилы, и люди там ночевали. Переживали эту ночь, а утром уходили снова к себе домой. А я оставался охранять свой дом. Так это продолжалось до июля месяца 1941 года, когда в школе стали собирать молодежь, учеников 8, 9 и 10 класса. И нам сказали, что нужно ехать и собирать оставшийся урожай картофеля и других культур сельскохозяйственных в Московской области. Нас родители должны были обеспечить трехдневным питанием, и формировали из нас по классам отряды. В таком виде, как родителям объяснили, мы в один из вечеров шли пешком из Сокольников до Рижского вокзала, где нас ждали эшелоны: товарные вагоны. Погрузили нас, одетых легко, по-летнему, у меня были сандалии и трусики на мне, и курточка была. И вывезли нас в прифронтовую полосу под город Смоленск. Выгрузили нас на станции Издешково, это на излучине Днепра. Там Днепр меняет свое движение. Это как называется, Среднерусская возвышенность, там. Ну, шумная молодежь, шумим. Вдруг приходят военные и кричат: «Что за гам? Вы находитесь в прифронтовой полосе! Никакого огня, не разжигать костров, ничего! Немцы рядом». А мы видим, что там зарево. А это, оказывается, фронт, где Смоленск. Смоленск-то был уже в окружении. Это котел, там идет жуткая, кровопролитная война. А мы здесь, рядом. Наутро нас привели на эту излучину Днепра и сказали: «Вот здесь вы строите линию имени Сталина». Это линия обороны, которая должна была протянуться от Белого моря до Черного моря и перегородить дорогу наступающим фашистским армиям.

Глобально!



Собрали всех комсомольцев не только Москвы, но и других городов от Белого моря до Черного моря. Ну, мы заняли свой участок. Приехали какие-то люди с картами, с чертежами, и показали ,что мы должны были рыть ров. Днепр становится естественной преградой. За Днепром роется ров, который имеет высоту 6 метров, внизу два с половиной метра, как бы перевернутая трапеция. И образуется такой широкий ров. Это чтобы танки не могли прорваться. А за этой полосой рылись ямы противотанковые, маскировались, куда фашистские танки должны были бы проваливаться. И вот, приступая к этой работе, мы не были обеспечены ничем. Но комсомольские вожди и партийные вожди собрали наши комсомольские билеты, паспорта и увезли. И мы остались, как взрослый человек, я понимаю, без имени. И кто мы, и что мы, и откуда – непонятно. Без всякого обеспечения и жилья. Как же выйти из этого положения? Да, в отрядах были девочки, мальчики, ну, по классам. И были студенты историко-философского института, самые старшие. Они стали, собственно, руководителями этих групп. Нас всех разбили по 100 человек для работы. А жили мы классами. Наш класс разместился в конюшне. Лошадей там не было, так в этих стойлах мы жили. Сначала мальчики отдельно, девочки отдельно. Но стало холодать, август месяц. Мы стали болеть. И мы стали согреваться телами наших девочек. То есть, как разделились? Мы работали на стройке, а девочки занимались тем, что они рыскали по округе, в земле искали оставшиеся овощи и пытались как-то нас кормить и обстирывать нас. То есть они стали нашими сестрами, самыми близкими. А мы, мальчики, работали. Так это продолжалось до сентября месяца. А за это время немцы бросали нам с парашютом, с воздуха на парашюте ящики с продуктами. Мы кидались, но в этом ящике лежала одна селедка ржавая. Все остальное было забито бумагой, тряпками. И листовки: «Дети ,уходите к мамам, к папам! Вам здесь нечего делать». Плохо написано по-русски. Потом один раз сбросили ящик. Он был наполовину забит галетами, и опять, те же самые лозунги. Примерно в конце августа, в начале сентября немцы впервые стали бомбить вот эту линию. Мы уже ее вырыли. Значит, нужно было, чтобы приехали военные, зацементировать надо было, ячейки сделать для орудий, для пулеметов ячейки, но этого ничего не произошло. Никто к нам не приезжал. Нас единственно, кто спасал: те военные, которые вырывались из этого котла смоленского, шли. Вот, когда они шли, они же мимо не могут пройти, дорога-то одна, а мы у дороги работали, у Днепра. Так вот, они останавливались и в ужасе смотрели на нас, детей. А мы пытались на бумажках писать записки своим мамам в Москву, чтобы передать, что мы живы. Просили еду, одежду и так далее. И тем, что было у этих солдат, они делились с нами, хотя сами ничего не имели. Я хорошо помню, как один солдат вынул кусок сахара, рубил его в ладони финкой на кусочки, давал нам, сахарок, чтобы мы пососали. А у кого были сухари, делились с нами сухарями, отдавали последнее. Сами они были забинтованные: голова, нога, рука… Это те, которые вырвались из этого котла.
2 кассета, 1 сторона
Так это продолжалось до середины сентября, и мы уже не могли работать. Мы начали болеть, простуженные. И никому уже эта работа была не нужна.

А кто-то к вам из взрослых приезжал?



Никто. Вот, когда у нас забрали документы, никто больше не приезжал. Только привезли на другой день шанцевый инструмент: лопаты, кирки… Вот так мы жили. Делали, сами не зная зачем и для чего. И это оказалось вообще никому не нужно, кстати говоря. И так, когда мы уже заболевали, была осень, холодно, холода быстро наступали. Нас спасали наши девочки: варили что-то, отпаивали нас. И вот, где-то в начале октября, может в конце, мне сейчас трудно вспомнить, вдруг ночью в расположение, где мы жили, примчались на конях конники в развевающихся бурках. Крики, шум: «Кто тут? Что тут?». Я понимаю, что, вероятно, в этом районе находились части корпуса Белова. И, вероятно, одна из частей должна была занять это место, которое мы занимали. Они не знали, что здесь, на этом месте, находятся дети. Они были в ужасе. Командир, я помню, кричал: «Собрать, всех собрать!». И эти солдаты слезали с коней, вытаскивали нас, больных, девочек, всех на свободное место. Пересчитывали. До сотни досчитали, фамилии не спрашивали, просто по количеству: 100 человек – солдата приставляли одного, солдата второго – вторая сотня. И так ночью всех собрали. И где-то под утро, кто мог идти, шли пешком, кто не мог, – везли на повозках. Но всех, кто здесь находился, а было, примерно, три района: Сокольнический район, Железнодорожный район и Дзержинский район. Это много народа, это тысяча там была детей. Ну, и студенты, постарше. И так нас вывели. Потом мы уже узнали, что это было единственное «окно», которое не простреливалось немцами. И в это «окно» нас вывели, фактически спасли. И под утро мы пришли, оказались в Вязьме. Привели нас к горисполкому в центре Вязьмы, завели за загородку, военные сбегали куда-то. Пришли комсомольские вожди и начали выдавать нам обратно паспорта, комсомольские билеты. Приехала машина. Дали на два человека буханку черного хлеба – мы же голодные, и на 100 человек бочку сметаны. Огромная бочка со сметаной, которую надо было вскрыть. И здесь же, в тот же самый день они провели ,военкомат находился в этом же здании, где горисполком Вязьмы, они тут же стали как-то по паспортам отбирать студентов и 10-й класс, это был уже призывной возраст. И тут же формировали маршевые роты. Их отводили в сторону. Там их одевали в солдатскую одежду, в форму, выдавали оружие. Никакой присяги, ничего. И сразу они уходили, «уходили в бессмертие», как говорят. Они все погибли, конечно, там. А нас, 8-й класс и 9-й класс стали пытаться отправить. Пришло 5 или 6 автобусов «ЗИС», городские автобусы, девочек погрузили и увезли. А мы, мальчики, остались. Здесь произошло следующее. На следующую ночь, прошли сутки, Вязьму очень сильно бомбили. Мы прятались в подвале этого горисполкома, там убежище было. И еще где-то прятались. Я лично там прятался. А наутро я решил пойти посмотреть, потому что на железнодорожной станции рвались вагоны и патроны рвались. Ну, мне хотелось поглядеть, как это все происходит. И я пошел посмотреть. Там недалеко эта станция. Когда я туда пришел, стою, смотрю, как горят и взрываются эти вагоны, вдруг меня хватает кто-то за руку и выворачивает мне ухо. Я стал вырываться, – не могу вырваться. Солдат. Это оказался мой брат Лева. Он обалдел, когда увидел меня. Он думал ,что я из тех мальчиков, которые удирают из родительского дома. Он был весь забрызган грязью, обросший. Я не мог его узнать, совершенно. Плащ-палатка, каска, видимо, откуда-то только что пришел. потом уже я понял. Он мне сказал: «Идем к твоему руководству, я тебя забираю». И когда мы пришли сюда, обратно в горисполком, он подошел к старшему, у нас же был сотник, и говорит: «Я своего братика забираю. Я его отвезу в Москву». А тут мой стоял товарищ школьный, Делик Аксельбант, который впоследствии стал известным адвокатом города Москвы, и он его тоже взял. Он нас подвел к эшелону на железнодорожных путях. Это был санитарный поезд, куда грузили раненых из Смоленска. А мой брат отвечал за отправку этих раненых, как я понимаю. Потому что он доложил начальнику этого санитарного поезда, что к отправке все готово и попросил его взять меня и моего товарища и привезти в Москву. Тот пообещал, что нас довезет. Тогда мой брат меня обнял, поцеловал, повернулся и, не оборачиваясь, ушел. Больше его никто никогда не видел. Мы только знаем, что он пропал без вести. А я приехал в этом эшелоне в Москву. Да, брат мне дал три рубля денег. И когда я приехал в Москву, первым делом я захотел мороженое. Но уже не было в Москве этих морожениц, которые мазали на вафельку и давали тебе. Уже в Москве этого не было. Я, не помню как, трамваем, добрался до дома. Когда я добрался до дома, мама меня ждала. А я на следующий же день с высокой температурой слег. Это были первые дни октября месяца. А 15 октября уже Москва была объявлена на осадном положении, как я рассказывал ранее, началась эвакуация.

Началась паника?

Паника жуткая была в Москве. Грабили магазины. Разграбили продовольственный магазин, я сам видел, своими глазами. И мы уехали. На поезде, как я говорил, эшелон. В ночь с 15 на 16 октября мама привезла на тачке меня, сестренку и кое-какие вещи на Комсомольскую площадь, где мы ждали, пока она добывала билеты. Когда она добыла билеты, мы пошли уже на перрон, чтобы ехать. Но, погрузившись в вагон, в вагон пришли офицеры. Они сказали: «Освободить вагоны. Для вас подан товарный эшелон. Пересаживайтесь туда». И вот, мы пересаживались из одного поезда во второй через перрон. Потеряли все наши вещи, продукты – все потеряли. И у мамы осталась только постель. Она мне показала кольцо и часы золотые. А часы имеют свою особенность: эти часы передаются по наследству. Они пошли еще от моего дедушки.


Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Я рабцевич Петр Рувинович (Рабинов Ерухим-Фишель Рувинович), родился 25 мая 1923 года, в городе Дрогичине, Брестского воеводст
interview -> Марк Григорьевич Голуб дал мне свое подробное жизнеописание, я задала ему только те вопросы, которого в этом жизнеописании нет
interview -> Интервью с Деборой Яковлевной Авербух
interview -> Интервьюер Жанна Литинская
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> 1-я кассета, 1-я сторона
interview -> Я провожу интервью с Джеммой Моисеевной Гринберг

Скачать 424.5 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница