Сегодня 26 января 2005 года, город Москва, Россия



Скачать 424.5 Kb.
страница3/8
Дата09.08.2019
Размер424.5 Kb.
#128339
ТипИнтервью
1   2   3   4   5   6   7   8

Это папин дедушка?

Папин, да.

Они достались моему папе, как старшему сыну, по старшинству. А папа, когда уходил, маме оставил. А мама должна была либо отдать Леве, моему старшему брату, но он погиб, поэтому она держала их всю войну, голодала, умирала, но никогда этого не сделала. Она сохранила эти часы, и они уже мне были мамой отданы после войны, когда я демобилизовался. Часам очень много лет. Это швейцарские часы. 100 с чем-то лет им.



Ходят?

Идут. Я их ношу, как память о своем отце. А прибыв в Свердловск, мы прошли, как все эвакуированные, через эвакопункт, зарегистрировались, получили талоны на питание. Жили три дня, а через три дня поехали, куда нас направили. Мама получила направление в Зайковский район, село Зайково, недалеко от города Ирбита, за Свердловском, в райисполкоме должность секретаря-машинистки. Приехав туда, мама начала работать. А я, где-то уже в январе 1942 года поступил в 9-й класс Зайковской школы, где я учился и одновременно работал в колхозе, потому что надо было зарабатывать трудодни на жизнь. А весной, когда мама была в Свердловске, она привезла газету с объявлением, что Уральский индустриальный институт имени Кирова приглашает учеников 9-х классов на курсы ,чтобы окончить 10-й класс и поступить на первый курс Уральского индустриального института. Я начал учиться на этих курсах. Поступил Уральский индустриальный институт, сдал экзамены. Но у нас был большой, высокий патриотизм, и один из наших старших мальчиков предложил всем идти на фронт добровольцами. Мы пришли в Уральский военный округ к генералу с заявлениями с просьбой направить нас на фронт. Генерал выполнил эту просьбу через Сталинский райвоенкомат города Свердловска. Но на пакете значилось, что нас направляют не на фронт, а на учебу, в училище. Таким образом, я попал в команду номер 38, и меня сопровождал офицер до города Перми. Я думал, что я еду на фронт, оказывается, совсем не на фронт. Доехали мы до Перми, и нас высадили. Я не понял, в чем дело: «Команда 38, выходи!», остальные поехали дальше, на фронт, наверно. Построили нас, группа была небольшая, человек около 20, и привели нас в училище. Замкнулись железные ворота, и я оказался на территории училища. На следующее утро нас покормили, и пришли моряки, офицеры в морской форме, что меня очень удивило. Мы уже поняли, что мы находимся в морской какой-то части. Потом нам сказали, что в 12 часов мы пойдем сдавать экзамены: русский язык, арифметику, два, письменно и устно. По результатам этих экзаменов будет определяться, где мы будем учиться. Но оказалось не совсем так. Когда в 12 часов нас привели в класс, мы написали диктант, потом написали письменную математику, устную математику, то из всей группы, которая была, 20 с чем-то человек, прошло только человек 6 или 7. Остальных всех на пересыльный пункт, и судьба их мне неизвестна. Пересыльный пункт – это значит, дальше, на формирование каких-то частей. Я никого их никогда не видел больше, не знаю. Но из этой группы, которая 7-8 человек, 5 человек отобрали отдельно по оценкам. У кого были наивысшие оценки, «пятерки», этих 5 человек отобрали. Я оказался в этом числе. Потом я понял, почему. Потому что нас собирались готовить, как специалистов, операторов радиолокационных станций. Тогда еще было совершенно непонятно, неясно, что это такое, радиолокация. Потом я понял, почему пять. Потому что в Советском Союзе было пять флотов. На каждый флот по одному специалисту. Сегодня, когда я уже такой взрослый человек, я понимаю, насколько в той суматохе были люди, которые трезво, здраво все делали, совершали. Несмотря на все, они отбирали и готовили специалистов по очень важному направлению. Так вот, оказывается, когда я прибыл, ну, я скажу, что я окончил училище, проучившись не год, а это же офицерское училище, военно-морское училище имени Леваневского. Но оно было эвакуировано из Азова в Пермь. А летчиков готовили в другом месте. А нас, штурманов, готовили здесь. А потом нас соединяли вместе уже, как экипаж, в воинских частях, куда мы прибыли. Так вот, окончив это училище, в январе 1943 года я через Москву, Ленинград по этой «дороге жизни» зимой, Ладога, добрался до штаба флота Балтийского флота.

В каком звании вы были?

Выпустили не офицеров, а старшин. Это еще младший состав.

Сколько вы учились?

С лета 1942 года до декабря. Полгода. Прошли этот курс. Я имею свидетельство об окончании этого училища с оценками и назначение в полк. Полк оказался разведывательный, отдельный 15-й разведывательный полк дважды Краснознаменного Балтийского флота. Он стоял недалеко от метро «Комсомольская», - это город Ленинград. Тогда это был еще пригород, Гражданка. А сейчас там это район Ленинграда. Там был аэродром, и стояла часть полка. Я побыл там, примерно, двое суток, а затем меня перевезли на машине на Ораниенбаумский пятачок, Ораниенбаумский плацдарм, потому что там было озеро, город Валдай, и на этом озере располагались морские лодки, 4 штуки МБР-2 – морской бомбардировщик-разведчик. И я был приписан туда. Там я начал свою уже боевую деятельность. Но это продолжалось недолго, потому что налетели немцы и подожгли эти наши 4 самолета, и они сгорели за один раз, как свечки. И снова я переехал на Гражданку, где основные силы полка были, и меня уже приписали к этому самолету ДБ-3Ф, где стояла радиолокационная станция ГНИСС-2. Это наша, отечественная радиолокационная станция, советского производства. Разработана она, как я сейчас знаю, в 1939 году, и уже были 5 самолетов, которые ждали нас, специалистов. Значит, один самолет был на Балтике, один – на Черном море, один был на Тихом океане. Так мы разъехались, по одному специалисту.

Одну секундочку. Вот это вы?

Это позже, это 1944 год. И вот, когда в строю командир спросил: «Где этот специалист, который прибыл в полк?», а меня матросы напоили водкой, спиртом, и меня никак не могли привести в чувство, но все-таки на второй день я вышел в строй. И командир спросил: «Ты сможешь включить станцию?» – «Смогу». Я пошел. Этот самолет стоял отдельно от других самолетов, закамуфлированный, специальный пост его охранял. Тут все привели в жизнь. Я подключил станцию. Командир полка залез в кабину, чтобы тоже посмотреть. Когда увидели, что засветился экран зеленым светом, на нем много помех, а никто не понимал, что это такое, восторг такой, крики… Командир дал команду: «Готовить машину к полету!». Все разбежались. Я остался и не знаю, что мне делать. Но через некоторое время подъехала машина служебная, вышел офицер, подошел ко мне и говорит: «Вот твой парашют, надевай». Он помог мне надеть парашют, а я до этого и понятия не имел, как им пользоваться, как вообще прыгают с парашютом. Но там так сиденья устроены, что без парашюта негде сесть. Потому что сиденье в форме корытца такого. И я совершил первый боевой вылет, не боевой, а разведывательный вылет в сторону Финского залива. Я включил радар, и если я видел цель, я говорил командиру: «Вижу цель, до цели, допустим, 100 километров». Он подлетал: «Да, верно». Потом разворачивались, снова осуществляли поиск. И так три прохода было. То есть он проверял, как работает радар. Вот это был первый полет. Но воевать, на этом самолете, мне не было суждено, потому что этот самолет не мог быть использован в условиях Балтийского моря. Потому что флот был заперт в Финском заливе, и дальше никуда не полетишь. Поэтому этот самолет было решено перегнать на Север и отдать его Северному флоту, потому что там шли уже конвои из Англии. Надо было их сопровождать и отбивать от противника. И я пересел на самолет ПЕ-2, - «Петляков два». Этот самолет не имел радиолокации. Это был разведчик, в варианте разведчика, а вообще это пикирующий бомбардировщик. Я занял место не штурмана, а стрелка-радиста, потому что штурман там был свой.

Вы умели стрелять?



Стрелять я умел. В училище нас учили пользоваться бортовым стрелковым оружием. Но одно дело в училище, другое дело в бою. Я сейчас расскажу, что первый боевой вылет был очень печальным для меня и для нашего экипажа. Через 15 минут после вылета на нас над морем налетел «Фокке-Вульф», и он сразу сделал боевой заход. И я сразу должен был отразить его атаку. Пулемет с левого борта мне надо было вынуть и перенести его вверх, на обрез самолета, чтобы стрелять вверх, но я, не отпуская курка, провалился внутрь кабины своей и разбил весь правый борт. Самолет металлический, но я не отпустил курок и из пулемета я разбил все. А там проходят основные тросы управления: рули глубины, руль поворота, руль высоты. И эти троса я перебил. От страха, что самолет может упасть, я вынужден был расстегнуть парашют, вылез из своего комбинезона мехового и свой комбинезон намотал на эти распускающиеся стальные тросы. И через мгновение я замерз, потому что открытая кабина, зима, холод, свистит ветер. И слышно только в телефоны, наушники, как командир переговаривается со штурманом, говорит: «Надо же так, первый боевой вылет и стрелка убило». Они же не понимали, что это я стрелял. Они думали, что это «Фок», который сделал один только заход и все. Он ничего не сделал самолету. Это я его раздолбал. И когда вернулись на базу, я не помню, сколько полет продолжался, там были не такие большие маршруты, видимо, разведку провели, и командир вернулся. Я был как замерзший комок, как курица из холодильника. Меня тут же раздели догола и на чехлах от самолета растирали снегом, всем, что попадалось под руку. Матросы меня приводили в чувство. После этого меня отправили в наш медпункт, и я там провел три дня. Я боялся, что за то, что я разбил самолет, я получу штрафбат, боялся, что как я буду вообще. И, когда меня выписали, я не знал, куда мне идти. Я даже боялся пойти в столовую поесть. Но когда я пришел в столовую в обед, то ни один человек, ни один матрос, ни один офицер никакого упрека в мой адрес не сделал. Наоборот, так участливо меня окружили: «Как ты, что ты…». Самолет починили, конечно. Дыры все заделали, все сделали. Но потом меня долго не брали на задания, наверно, недели две. Я ходил каждый раз на построение, все получают задания, а меня не включают ни в какой экипаж. Потом кто-то мне сказал, что меня решили включить в экипаж командира полка. У меня же теперь нет конкретного летчика, а у командира полка могут быть два штурмана, два стрелка, и он мог потом туда, где не хватает отдавать запасного своего члена экипажа. То есть я был в экипаже командира полка. Может быть, это в какой-то степени мне и сохранило жизнь, потому что я летал всегда с хорошим летным составом, кадровым составом. Как-то ко мне подошел на аэродроме пожилой оруженец, я помню его фамилию, Чернобай, а имени не помню, подводит меня к самолету ПЕ-2 и говорит: «Ты видишь, у тебя ШКАС, стоит, а внизу – «Березина». ШКАС-7,6 калибр, а это – 12 мм. Пусть он себе строит, не трогай его, а стреляй». Я говорю: «Как же не трогать, когда он вниз смотрит?» – «Так ты скажи летчику, командиру: «Ручку на себя – и ты за мгновение будешь выше, чем немец. И ты в его сторону дай очередь. Он увидит огонь и к тебе подходить не будет». Вот этот простой совет, данный вот так, сослужил мне добрую службу. Я летал на самолете ПЕ-2. Когда я видел немцев подходящих, я командиру давал команду: «Ручку на себя!». Он приподнимался, я в эту сторону давал длинную очередь огня, и он не подходил. Мы спокойно уходили на разведку и возвращались. На ПЕ-2 я летал до 1944 года, пока мы не перевооружились на импортную, американскую, материальную часть. В полк пришли самолеты «Каталины», морские лодки и пришли торпедоносцы «Бостон-А20G». И один большой самолет «Боинг-25». И вот, я уже начал свою деятельность в качестве уже штурмана на этих самолетах. В 1944 году мы пошли на поиск противолодочных сетей, которые преграждали Финский залив от берега финнов до нашего. Наш флот не мог выйти, потому что он был перегорожен сетями и минными полями. И когда мы искали сети, на нас налетели два «Фока», атаковали, и наш самолет упал. При падении меня выбросило из кабины. Подобрал меня тральщик, который видел, как мы падали. Парашют потерян был, унты с меня соскочили. За те минуты, которые я провел в ледяной воде, я обморозился. Меня растерли. Я в госпитале при полку побыл два или три дня и выписался. И снова стал в строй.

Простите, это тот самолет был, который прислал киноактер американский?

Нет, это был самолет ДБ-3Ф. А второй раз, уже в 1945 году, когда мы пошли на разведку, это была весна 1945 года, из Паланги полетели на разведку в море, при возвращении нас атаковали два «Мессершидта-110» и летчика, вероятно, ранило. И он не приводнил самолет, а он врезался в дюны. Самолет деформировался, летчик разбил себе череп о прицел. Стрелок-радист сидел сзади, его сдавило, потому что самолет собрался. А я оказался в этот момент в своей штурманской кабине и в турели сидел. Поворотная турель – это устройство, где крепятся два спаренных пулемета, и вращается по кругу, круговой дает обзор, потому что американская была техника, более современная. Так эта турель вращалась и лопнула по диаметру. Она обогнула мою грудь и лафет этих двух пулеметов. Продавила мне грудь, я потерял сознание. И как только я очнулся, услышал: «Живые есть?». Мне показалось, что я закричал: «Есть!», но мне потом сказали, что я просто пропищал. А вынуть меня нельзя было, потому что самолет деформировался, и меня можно было только выпилить, распилить эту турель и вынуть. Поскольку мы были недалеко от своего аэродрома, приехали наши, обслуживающий персонал, врач. Стали мне что-то давать, а когда сняли с меня нагрузку, я захлебнулся собственной кровью. У меня были ребра все отбиты и впились в легкие своими концами. Я был наполнен кровью. Потом, когда я сделал вдох, я захлебнулся кровью. Но очнулся я уже в госпитале, загипсованный по горло, потому что я не мог ни чихать, ни дышать, ничего. Как они мне вправили, я даже не помню, потому что не было рентгена тогда. Пальцами как-то врачи-хирурги соединили мне ребра все. Они не были поломаны, они были отбиты. Так меня собрали. А уже через месяц я снова был в строю. Конец войны я воевал на самолете «Каталина», на морской лодке. Это уже далеко в Германии я был. Последний вылет боевой я совершил 8 мая 1945 года с аэродрома не далеко от местечка Гарц, это не далеко от Финского залива. Это где уже кончается Балтийское море и начинается Дания и выход в Ламанш. Последние полеты я производил там.

Вы все время летали на разведывательных самолетах?

Все время. Поскольку я был специалист по радиолокации, то когда американцы по Лендлизу стали поставлять свою технику, то в первый минно-торпедный полк поступил самолет, подаренный американским артистом Редом Скэлтоном, на борту которого было написано: «Мы сделаем!».

По-русски?

По-английски. И командиром этого самолета стал Сквирский Павел Аронович. А поскольку мы были в 15 полку, то мы совершали на нем полеты. Но самое важное, летом, это было лето 1944 года, когда командир Первого минно-торпедного полка был капитан первого ранга Борзов, Герой Советского Союза, принял решение впервые совершить торпедный удар в ночное время. Ночью не летала наша авиация, не было средств. Но, поскольку американцы поставляли на 10 самолетов один самолет, оборудованный радиолокацией, поскольку он оказался там, нужен был специалист. Поэтому меня отозвали из своего полка, и я прибыл к нему туда, чтобы там принять участие в подготовке и совершении. Вот так, в составе экипажа командира полка Борзова я совершил этот ночной поиск и торпедирование транспорта 12000 тонн в ночное время с использованием нашей радиолокации. Это был большой успех, потому что это изменило тактику ведения действий на Балтийском море. За эту операцию Борзов, когда мы вернулись, и он построил экипаж, он при всех отвинтил у себя орден «Красной звезды», привинтил мне на китель и сказал: «Носи мой, пока не получишь свой». Так я носил пару недель его орден. А когда я получил свой, я ему вернул его орден. Это была моя третья награда. Первой наградой, самой большой, я считаю медаль «За оборону Ленинграда», поскольку блокаду Ленинграда сняли в 1944 году и всех награждали этой медалью. Это самая ценная медаль. Я думаю, что все моряки-балтийцы гордятся медалью «За оборону Ленинграда», потому что она очень дорого досталась. Потом я уже получил орден, потом медаль «За боевые заслуги» и другие ордена.

Вы мне все равно потом расскажете, какие у вас ордена. Вы говорите, морская авиация, какая ее особенность?



Хороший вопрос. Флот строится из основных боевых частей. Ударной силой флота являются его боевые корабли, торпедные катера, подводные лодки. Все другие войска, входящие во флот, считаются вспомогательными: авиация, комендоры, то есть береговая оборона, артиллерия. Бронепоезда, которые ходят вдоль берега – тоже вспомогательные войска. Но судьба войны, и особенно блокада Ленинграда, повернула все наоборот: часть флота была заперта в Ленинграде, основная часть кораблей стояла на приколе в Кронштадте, и флот не мог выйти. Подводные лодки тоже не могли выйти. Отдельные только подводные лодки могли прорваться через противолодочные сети и выходить в открытое море и участвовать. Ну, про которые мы знаем, кто выходил. Например, мы знаем, что Маринеску на протяжении всей войны, до конца войны не мог выйти. Как пойдет, так подрывается на этих сетях. Поэтому стояла задача все время сфотографировать, найти противолодочные сети, найти фарватеры, где можно войти и выйти. Могли только проходить корабли с малой осадкой: баржа там, такие. А тяжелые корабли не могли. Они подрывались на этих сетях и минах. Волею судьбы, войны ударной силой Балтийского флота, на других флотах этого не надо было, стали не корабли, а авиация. И авиация на свои плечи взяла всю нагрузку: и разведка, и потопление кораблей противника, наносила удары по наземным частям. Одна операция чего стоит: «Ропша». Это же наземные войска не могли сделать, а морская авиация вынуждена была делать. В Ропше располагался штаб армии немецкой. Когда разведка доложила, что там находится штаб немецкой армии, его нужно было уничтожить, чтобы нарушить все связи. И эту операцию выполнили моряки, 12-й пикировочный полк по данным нашей разведки 15-го полка. Когда нужно было осуществить Петровско-Свирскую операцию, первая попытка снятия блокады Ленинграда была именно там, в Карелии, она не увенчалась успехом. Потому что загнали наши войска, и целая армия утонула там в болотах, Синявинские болота знаменитые. Там много было жертв. А когда второй раз решили снять блокаду, то поняли, что ее можно снять только совместными действиями фронта Карельского и Балтийского флота. Совместными действиями можно было снять блокаду. Это произошло только в 1944 году. А с 1941 по 1943 была блокада Ленинграда, ничего не могли сделать. И когда готовилась Свирская, как она называется, операция, не помню точно, Свирско-Петрозаводская. На реке Свирь стоит большая электростанция. И если эту электростанцию разбить, то вода из водохранилища пойдет в низину, а там располагались основные силы немцев. Вода их затопит. И тогда можно начинать наступать. Так вот, чтобы совершить эту операцию, нужно было аккуратно положить морскую бомбу, чтобы она подплыла к плотине и плотину подорвала. Поэтому нужно было очень точно ее сбросить, на определенном расстоянии, чтобы она дошла, и так далее. Так вот эту операцию поручили подготовить и осуществить Сквирскому, моему командиру экипажа. Мы готовились очень тщательно. У нас была на аэродроме, где мы стояли, в Паневежисе, потом мы перебрались поближе, это уже Котлы, ближе к Ленинграду, на Котлах. На аэродроме известью нарисовали ширину реки Свирь. Брали чушки, нарисовали поперек якобы плотину и бросали эти чушки, так, чтобы рассчитать, чтобы они падали на том расстоянии, на котором нужно. Эта подготовка шла недели, с утра до вечера летали, бросали чушки, подсчитывали, чтобы натренировался Сквирский. Когда подошел этот момент, вылетели туда, и он четко и аккуратно сбросил две глубинных бомбы в реку, которые доплыли и взорвали плотину. Вода хлынула, и войска пошли в наступление и продвинулись. Командовал Мерецков этой операцией. Это был успех, потому что в последующем уже ударил на Балтийском фронте Баграмян. Кстати, фотографирование сетей удалось осуществить летчику нашего полка Коле Шапкину на истребителе ЯК-9. Он пренебрег всеми инструкциями, все отбросил и под носом у немцев совершил два полета через Финский залив туда и обратно и сфотографировал. Почему это очень важно? Дело в том, что условия фотографирования, аэрофотосъемки такие, что можно фотографировать с высоты не ниже 1000-1200 метров, чтобы обязательно был солнечный день, когда лучи солнца прямые, чтобы море просвечивалось. Вот эти технические условия аэрофотосъемки знали прекрасно немцы. И когда на Балтике наступал такой редкий солнечный день, когда нет большого волнения, и все просвечивается, они барражировали и охраняли. Каждый раз, когда командир посылал очередной экипаж, он не возвращался с задания. На этой операции были потеряны 4 или 5 экипажей лучших летчиков. А вот Шапкин, молодой парень, он пренебрег всеми инструкциями, летал и фотографировал на высоте 100-200 метров. А поскольку это было в полдень, то не было тени на море от самолета и немцы по тени его не видели. Это было результатом его деятельности, за что ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Стали известны все фарватеры, где и как можно было пройти. И флот мог выйти в открытое море.

А самолеты базировались на земле или на кораблях?

У нас корабельной авиации не было. Самолеты у нас были сухопутные, в основном. Был отряд из четырех «Каталин», это лодки. А перед этим, когда я сказал, что я прибыл, когда были самолеты, на которых мне удалось немножко полетать, это были МБР-2 – морской бомбардировщик-разведчик. А самолет «Каталина» мог летать 24 часа без посадки и набирать высоту до 10000 метров. Это был герметичный самолет, экипаж 7 человек, даже 8 иногда брал, комфортные условия. Можно было, как в автобусе, ходить взад-вперед и так далее. По тем временам наши самолеты казались мне очень большими. Но сегодня, когда я их вижу в музее, я думаю: «Боже, какой же это маленький самолетик!».

А где вы жили?

Жили мы по-разному. Либо в землянках, либо в домах, которые остались целые, либо просто на улице: разжигали костры и укладывались в спальные мешки типа «солнышко»: голова к голове, ноги все в центр, костер горит, земля нагревается. Лапник подкладывается, кладешь свой спальный мешок и спишь до утра. Ну, охраняют, конечно. По-разному спали, в зависимости от условий. Но один раз были комфортные условия, когда в 1944 году Финляндия вышла из состояния войны, и стала как бы нейтральным государством, командование приняло решение 4 самолета, две больших и две маленьких машины перебросить в Хельсинки, чтобы вести разведку непосредственно у берегов Швеции. Потому что немцы тоже изменили тактику. Они стали ходить не вдоль берегов Советского Союза, а вдоль берегов Швеции. Потом разворачивались на 180 градусов шли к Либаве, где еще дислоцировались еще части армии севера. Чтобы до них достать, не хватало ресурса, то есть горючего. Надо было лететь «с подскоком», т.е. лететь, где-то сесть, заправиться и дальше лететь. Это было трудно и неудобно. Поэтому, когда перебрались в Хельсинки, мы уже могли вести разведку непосредственно со стороны Ботнического залива. Я в Хельсинки был в составе экипажа. Там я комфортно жил в гостинице бывшего петербургского эмигранта, бежавшего в 1917 году.
2 кассета, 2 сторона
Я уже забыл его фамилию. Мы у него в гостинице жили и кормились в его ресторане. После войны, когда была 48-я годовщина, я был в гостях в Финляндии, посетил этот ресторан. Теперешний хозяин рассказывал, что отец рассказывал ему, что у них жили советские морские летчики. Но это жил только летный состав. Комфортно мы жили. А технический состав всегда был на аэродроме при самолетах.

Вы были элитой?

Я – да. Если сказать, что я в самые трудные времена получал свой паек: кусок белого хлеба, 20 грамм сливочного масла настоящего и столько же грамм сахарного песка, я уже не говорю про черный хлеб, кормили, конечно, летный состав, кормили по 9-й норме. Самая высокая норма, которая была в нашей советской армии, была у летчиков. У морских летчиков – 9-я норма. Плавсостав, корабельный состав, питался по 5-й норме. Эта норма исключала белый хлеб, исключала многие такие продукты. Видимо, учитывалась та энергия, которую отдает личный состав в процессе боевой работы, когда он в полете… Я знаю только одно, что за каждый полет человек теряет 3-4 килограмма веса за 2 часа полета.

А страшно было в первом бою?

Страшно было всегда. Но этот страх длился очень короткое время. Первые мгновения всегда страх одолевает. Больше того, уходя в полет, со своего аэродрома, все равно ощущаешь чувство такое, животное. Но оно длится очень короткое время. Какое чувство? Что-то в груди как-то не так. Пот покрывает тебя. И это продолжается очень недолго, потому что ты встречаешься со взглядом кого-то, а он уже вышел из этого состояния. А когда начинается работа, уже ничего этого нет.


Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Я рабцевич Петр Рувинович (Рабинов Ерухим-Фишель Рувинович), родился 25 мая 1923 года, в городе Дрогичине, Брестского воеводст
interview -> Марк Григорьевич Голуб дал мне свое подробное жизнеописание, я задала ему только те вопросы, которого в этом жизнеописании нет
interview -> Интервью с Деборой Яковлевной Авербух
interview -> Интервьюер Жанна Литинская
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> 1-я кассета, 1-я сторона
interview -> Я провожу интервью с Джеммой Моисеевной Гринберг

Скачать 424.5 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница