Сегодня 26 января 2005 года, город Москва, Россия



Скачать 424.5 Kb.
страница4/8
Дата09.08.2019
Размер424.5 Kb.
#128339
ТипИнтервью
1   2   3   4   5   6   7   8

Работа, это бой?

Да. Никакого уже страха нет, ничего нет. Есть только чувство работы. Кто-то что-то должен сделать, за что-то отвечает, есть такое постоянное ощущение.

А потом, когда бой кончается?



А вот потом, когда ты вернулся уже домой, в столовую пришел, поел, пришел в кубрики улегся, ты второй раз воюешь. Же в памяти своей. Видишь свои ошибки, что ты натворил. Это замедленное кино. Но по опыту, поскольку я остался живой и жил все время среди летного состава, если какой-то человек подумал о своей жизни, задумался, вот тут и родился у него страх. Этот погибал человек. Хочешь, не хочешь, – погибал. Не везде это пишется, и не все знают, что у морских летчиков 30% уходят из жизни, не потому что в бою погибают, а потому что летчик заблудился в море. Потери шли за счет того, что человек теряет ощущение. И когда он уходит в море, он не чувствует, где у него земля, а где у него небо. Все, что в небе, отражается в воде. И вот это сенсорное состояние, как по-научному говорят, приводит к тому, что пилот не понимает, куда ему ручку тянуть, на себя или от себя. Вместо того, чтобы, допустим, к земле идти, он тащится в небо, или наоборот, мчится в пучину, потому что он не понимает свое положение. А если на море ничего нет, и рядом с тобой никого нет, то нет ощущения, что ты движешься. Если тень есть, то ты видишь просто тень. Висит тень, и ты висишь. Посмотришь на пропеллеры – они крутятся. А что ты движешься, на прибор посмотришь, видно. И он теряет ощущение своего движения. Особенно это касалось истребителей, когда один человек в самолете. Если экипаж три человека, мозги за мозги зашли, но штурман есть. И он может подсказать: «Ты что делаешь?». Здесь легче. Но мы еще заметили, в 1944 году, первым заметил наш летчик Кузьмин Миша, когда он прилетел и говорит: «Вы знаете, ребята, - в столовой это было, - немцы-то не могут воевать в море». Мы говорим: «Как, не могут? 44-й год, война в самом разгаре» - «А вот, сегодня они ко мне прилипли, два «Фока», а я пошел в море. Сначала они меня атакуют, я ухожу, они меня прогнали и ушли. А они меня могли раздолбать». А потом я понял, пока они видят землю, они воюют. Значит, у них не было подготовленных пилотов, умеющих ориентироваться. А у нас не было такой подготовки. Но у нас свои люди. Когда заметили это обстоятельство – все, все стали применять эту тактику. Я еще могу рассказать вещь, о которой мало знают, потому что не везде в литературе описана. Для того, чтобы уничтожить корабль противника, будем так говорить, для этого использовались авиационные торпеды, они чуть легче, чем морские. Такие же торпеды, но только чуть полегче. Вес их 8000 килограмм. Чтобы торпеду бросить по цели, нужно, чтобы самолет стал точно по центру корабля, потому что корабль для него – неподвижная цель. Штурман выводит самолет точно по центру корабля, опускает самолет до уровня самой большой мачты, это примерно 30-50 метров, в зависимости от класса корабля, и не доходя 800 метров, бросает торпеду. В этом случае торпеда не успевает принимать вертикальное положение, она же еще движется как бы за самолетом, она входит в воду и хватает этому двигателю, который там стоит, выйти из воды и мчаться к кораблю. Но противник не будет смотреть, как вы бросаете торпеду. Он ведет против вас сильный огонь. Это одно обстоятельство. А в следующее мгновение все меняется наоборот: самолет должен пролететь над кораблем. Он зависает самым своим незащищенным местом, брюхом своим, нижней частью. И если там противник еще не потерял самообладания, он его сбивает, потому что ему некуда деваться, он не может защищаться. А выйти из атаки он может как? Либо сделать правый крен, а высота-то у него 30 метров, если он сделает правый крен, если он чуть провалился, он крылом может зацепить воду и, как в стекло, уйдет на дно. Или сделать левый крен – тоже очень сложно тут. Это зависит уже от искусства самого летчика. Ракетоносец тяжелый, он проваливается. Малая высота, и как ему выйти? Это очень-очень сложно. Всегда говорят: при торпедном ударе – это всегда пятьдесят на пятьдесят, останешься или не останешься. Но в конце войны немцы изменили тактику. Они стали стрелять не по самолету, а по воде. Снаряды, падая в воду, поднимают большой вал воды.

Можно вам задать вопрос, который вам задавали в школе: вы влюблялись на фронте?

Да, влюблялся несколько раз. Я же молодой был.

Вы, наверно самый молодой были?

Нет, уже 1926 года призыв служил, приходили уже к концу войны. Что я могу сказать? Первая любовь была в училище в Перми, где я был в училище.

Изольда?


Изольда, да. Командир училища был по национальности француз. Фамилия его Кваде, генерал-майор, видимо, обрусевший француз. Когда я оказался в училище, уже учился, то однажды он сказал, что в Перми находится эвакуированный театр оперы и балета имени Кирова, который эвакуировался из Ленинграда. Вероятно, они там бедствовали, и он пригласил солистов балета, хора и организовал в училище хор. Нас принудительно водили в актовый зал, где нас прослушивали, у кого есть слух и хор создавали. К тому же он сказал, что каждый морской офицер должен уметь танцевать. Это звучало дико! В 1942 году танцевать, когда тут кровь льется. Однако, он сказал: «Вы будете танцевать на все праздники Победы, в Берлине». Он был прав. Но тогда мы этого не понимали. Чтоб это дело осуществить, силами курсантов летом построили танцплощадку на выходе из училища, перед училищем. К нам могли свободно приходить местные девушки. Вот, девушки приходят, а мы тут их ждем. Ну, играет наш оркестр, училища. И так я, обучаясь танцам, уже грамотно, у нас же были уроки, как пригласить, как танцевать, как подойти к ней, если она отказывает, как от нее отойти – все это нам преподавали в то время. И если кто-то не выполнял – тот получал 2-3 наряда вне очереди. Чтоб не получить 2-3 наряда, все шли танцевать. И учились добросовестно. Это позволяло мне потом, уже на танцплощадке, танцевать с девушками, познакомиться с этой девушкой, Изольдой. Это первая любовь была. Потом я уехал и вторая такая любовь была с девушкой, которая работала на метеостанции на аэродроме Паневежис, в Литве. Я шел однажды, мне надо было узнать погоду, какая меня ждет в море, и там я получил данные из рук вот этой девушки. Ее звали… Я уже забыл, как ее точно звали. У меня карточка ее есть. Так я с ней познакомился и потом повадился ходить все время за погодой. А там далеко надо было идти. Из своей части через аэродром. Никто не хотел бежать, а я бежал, для того, чтобы повидаться с ней. С ней я был знаком очень недолго, пока мы стояли в этом Паневежисе. Потом мы улетели, любовь разрушилась. И третья любовь была несколько необычная. Она была связана с тем, что в одном из полетов, это был 1944 год, нас обстреляли из зенитки, и осколки снаряда попали в аккумулятор, который стоит в центроплане самолета. Пошел запах кислоты в самолете, а это значит, что если выкипит кислота, то аккумулятор замкнется. А там 27 вольт, однопроводная система, и самолет вспыхнет, как свечка и сгорит. Для того, чтобы предотвратить это, я сидел ближе всего к бомболюку. А он в бомболюке находился. Кстати, самолет А20G, американский самолет. Я в полет всегда брал свой кортик, как холодное оружие. И в этом случае он мне очень помог. Потому что я им обрубил обшивку, стенку между моей кабиной и бомболюком. И через эту вырубленную дырку я влез туда. И, упираясь ногами в борта, я добрался до аккумулятора. А поскольку брызгала кислота, я летные очки приподнял вверх. У меня не было гаечных ключей, чтобы отвернуть, но я знал, что аккумуляторный вывод свинцовый, а то, что насаживается, навинчивается – это бронза. Я стал раскачивать жилу в два пальца толщиной. Вот этот «плюс» я стал раскачивать. Потом я понял, что «плюс» нельзя, если я прикоснусь к обшивке, будет короткое замыкание. Я схватился за «минус» левой рукой. И уже «минус» я стал раскачивать. И раскачал его, снял. Как только я снял этот конец, то прекратился заряд, потому что от генератора ток идет все время в аккумулятор на зарядку, а он не работает, значит выкипает все. Вот в этот момент мне обожгло глаза. Если вы сейчас посмотрите на меня, посмотрите внимательно, у меня совсем нет ресниц. Видите, у меня покрасневшие веки? Посмотрите внимательно. Видите, да? Так это сейчас, через много лет они уже зажили. А тогда у меня все обгорело, то есть кислотой выжгло все. И я очень страдал, потому что ощущение было, как будто песок засыпан в глаза. И это не считалось такой травмой, которая меня могла бы освободить от боевых полетов. Это был такой случай, когда мне пришлось так поступить. Я к любви подхожу. Когда мы перелетели в город Пярну, случайно мне один офицер говорит: «Я проходил там, в городе, и видел как из одного домика выходили люди. У одного левый глаз завязан, а у другого – правый. Наверно, там глазник». Это же частный дом. «Ты сходи к нему. Может, он тебе поможет?». Мой врач, не понимая что, он же хирург, он мне ляписом выжигал еще больше. Чтобы боль снять, он мне выжигал все ляписом. Я никому не мог сказать, что я иду неизвестно к кому, я понял, что надо пойти. Я своему другу сказал, чтобы он меня прикрыл. Что, если меня будут искать, что я там. Это одному. А второго я попросил пойти со мной, если он меня будет убивать или ослепит, чтобы он защитил меня. А когда я подошел и позвонил, вышла девушка в белом и не открывает, дверь на цепочке. Я показываю ей пальцами: глаза. Я же не могу говорить. Это немка была. Она, не закрывая дверь, ушла. Потом подходит, снимает цепочку, и я вошел. Когда я вошел, я увидел, что в коридоре сидят немцы, гражданские или военные, трудно сказать. У кого перевязано одно, у кого другое перевязано. В конце вышел высокий рыжий мужчина с закатанными по локоть рукавами халата и огромными пальцами. Я подошел и показываю на глаза. Он ничего не сказал, повернулся и вошел к себе в кабинет. Я стою и не знаю, что делать. А сестричка меня пихает: иди! Я вошел. Она меня усадила в кресло, как у дантистов. В это время он мыл руки. Потом он подошел, наклонился надо мной, стал кряхтеть, выворачивать мне веки, смотреть, и все время мычал. Я думаю: «Плохи мои дела!». Потом он что-то сказал этой сестре. Она что-то принесла. Он набрал пипеткой. Как капнет! Я ослеп напрочь. Боль дикая! Я думаю: «Ну, все, слепой». Поскольку я боялся, я кобуру расстегнул. Думаю: «Я выхвачу пистолет, залеплю сразу, раз он меня слепит». Но я сдержался. Чувствую, мне стало легче. Боль пошла и мне стало легче. После этого он мне промазал веки какой-то мазью. Мазь сразу сняла это жжение, которое я испытывал уже пару месяцев. «Песок» исчез из глаз. Он проделал эту процедуру и говорит: «Моргн», показывает на часы. А как я это могу сделать? А я же должен прийти. Но что значит товарищи, и что значит фронтовые друзья! Все сделают: и противозаконное, и против дисциплины, и устава… Они все обеспечили. Они меня оградили от вылета. За меня кто-то полетел, а кто-то меня сопровождал, а кто-то мне принес буханку черного хлеба, чтобы заплатить за эту услугу. Я пошел второй раз. От хлеба он отказался. Я его оставил просто, и все. Он еще раз проделал то же самое, что я только что сказал. Потом он снова говорит: «Моргн» – значит, на следующий день. И так, пока полк стоял в Пярну, я ходил каждый день в одно и то же время. И все это мне помогали делать мои друзья-фронтовики. Когда я уже понял, что мы улетаем оттуда, врач взял баночку и положил в нее этой мази. Он объяснил мне, что я должен сам отвернуть веко, и помазать что я и делал до своей демобилизации, до 1950 года, пока эта мазь была. Когда она уже подходила к концу, я пошел в клинику на улицу Горького, рассказал все это. Они взяли остатки мази у меня на анализ. Установили, что это вазелин и что-то, что не удалось установить. Так, после этого я еще долго страдал, несколько лет, пока все у меня само собой окончательно не зажило. Вид у меня был ужасный. Оттого, что я носил летные очки, у меня лицо было загоревшее, задубевшее, под очками глазницы белые, а веки красные-красные. Я был похож на обезьяну какой-то непонятной породы. Меня мама не узнала, когда я демобилизовался. Я говорю: «Мама!», а она не может понять, кто это. Я так выглядел. А с девочкой, пока я там жил, я подружился. Это была моя вторая любовь. Звали ее Марта. Как мы понимали друг друга? Я думаю, больше жестами, и тем, что мы обнимались и целовались. Вот так мы понимали друг друга. Ну, конечно, когда я шел, я цветы рвал и приносил. Хлеб я больше не носил. Вот, я один раз принес, и больше не приносил.

А правда, что на фронте люди испытывали патриотизм? Не просто патриотизм, а любовь к Сталину?



Патриотизм был очень высокий. Я не нашел фотографии, но вот то, что мне сделали этот документ из моих же фотографий, он здесь присутствует, я вам покажу. Патриотизм, почему был высокий? Во-первых, мы были воспитаны патриотами своей страны. На моем самолете ПЕ-2, на котором я летал, было написано: «За Родину, за Сталина!». На торпедах, которые я иногда брал, писали: «За Сталинград!». Вот снимок, видите, здесь он есть, а вам не могу найти его, 9 Мая, это как раз мы прилетели, утром я летал еще из Гарца в сторону Ботнического залива, а уже в обед я был на острове (нрб). И здесь прозвучало слово «Победа!». Для того, чтобы мама меня узнала, я снял фуражку. Последний вылет. Мы стоим. Посмотрите, как выглядит аэродром, это в Германии. Вот такой сарайчик построен – это штаб. А вот там вот были палаточки небольшие, которые мы привозили с собой. Мы там спали и жили. Посмотрите на эту боевую группу: это не эскадрилья, это только часть. Вот командир. Вот тут я стою. Мое лицо только немного видно. А вот это – после построения, все получили задания. Стоит Пекарский, летчик, это он получил последнее задание, последний вылет. Он летал 8 числа утром рано, он летал, было уже 12 часов. Вот ,он получил задание, а его стрелок побежал туда, что-то забыл. Вот он, видите, стоит, уже напряженный, он получил задание, ему надо лететь. А самолеты стояли тут, чуть левее. Это последний день. Этих снимков я хотел вам показать подлинники, но я не могу их найти. Видите, это светский город. Немцы в конце войны боялись ходить вдоль наших берегов. Они ходили вдоль шведских берегов, потом разворачивались и шли к нашим берегам, особенно к Либаве. И нужно было их ловить и фотографировать. Вот, это мой снимок. Это считается боевой снимок. А наши дешифровщики, которые расшифровывают фотографии, они смотрят, что тут такое: корабль стоит. Потом наводят сюда уже, на уничтожение. Это второй город, это все Швеция. Пожалуйста, вот вам немецкий крейсер. По результатам Первой мировой войны им разрешили строить флот определенного тоннажа. Они стали строить крейсера типа «карманных» линкоров. Водоизмещение крейсера, а орудия – линкора. Орудия до 500 миллиметров. Таких у них было 5 штук: «Адмирал Огейн», «Адмирал Хиппер», «Адмирал Люцерн» и еще. Так вот этот, видите, идет этот след? Это мы его торпедировали. Наша торпеда идет в него. А это он выбрасывает какой-то балласт, чтобы развернуть корабль. Торпеда идет, но если он вот так успеет развернуться, то торпеда пройдет вдоль. Но она не прошла. Потопить одной торпедой его нельзя, но мы его поранили, и он вышел из боевого использования. Есть только часть снимков, потому что он шел в охранении. Три транспорта шло: 8000 тонн, 12000 тонн, войска везут, орудия и так далее. И цель была их уничтожить. Обычно они как сопровождали большие: с одной стороны идет крейсер, с другой стороны идет крейсер. Со стороны кормы и носа ставятся самоходные баржи. Так вот, против него не страшно, а вот самоходные баржи – страшно. По всей палубе баржи стоят шестиствольные «арлеконы». Они, когда стреляют, получается стена огня. Проскочить ее очень сложно. Поэтому мы боялись. А против него тоже страшно, но все-таки не так. Видите, я тут увидел, мне показалось, что это сети, может и мины висят. Я сфотографировал.

А, это в воде?

В воде. Это берег, а это вода. Здесь есть еще один снимок, который тоже сюда вошел. Да, но они, наверно, на работе. А вот, пожалуйста, мой самолет. Вот, видите, мы вышли в море. Вот, это Миша Кузьмин, истребитель. Он все время нас подстраховывал. Немцы всегда барражируют где-то возле берега и ждут, когда мы выйдем. А мы выходим тяжело нагруженные, тяжело идем, а он нас раз! – и сбивает. Так чтобы этого не было, Миша вылетал на 2-3 минуты раньше на истребителе и сбоку караулил. Как только он вылетает, он сбивает его. А мы подтверждаем, что он сбил самолет. И спокойно мы уходим. Так же он знал, что через 2 часа мы будем возвращаться. И вот, это тот злосчастный вылет, где турель меня задавила. Видите, пулеметы эти торчат. Видите, он съежился, нос сломал, летчик ударился, об прицел череп себе разбил. А я сижу вот здесь, это мое место. Если бы Миша оттуда летел, вы бы меня увидели. Потому что там где пулеметы торчат, две палочки, - там кабина. Здесь, видите, все уже смято. Этот снимок мне дал инженер полка, когда я приехал на одну из годовщин своего полка. А почему он сделал этот снимок, – они думали, что его можно восстановить, но он уже не подлежал ремонту. Поэтому его разрубили и все. Вот этот снимок очень важный для меня. Это все стоят здесь стрелки. Это тот момент, когда мы летали на ПЕ-2. Я был в качестве стрелка-радиста. Это все – мои коллеги. Посмотрите на нас, и на их лица, вы посмотрите. Вы видите, что у всех какая-то печать на лице. Почему мы здесь сфотографировались? Погиб экипаж, и мы решили пойти выпить, помянуть. У нас же нет могил. И мы увидели фотографию. Подошли, и нас сфотографировали. Посмотрите, вот все, кроме меня. Они все погибли. Это был 1945 год, может, февраль, начало марта, я не могу точно сказать. До конца войны остался я один. Но у всех почему-то смерть предыдущего товарища, и выпивка за это, в душе закрался, как вам сказать, червячок какой-то. Я смотрю и думаю: «Боже мой!». И на себя смотрю, себя глупо разглядываю. А у меня не тот взгляд. У меня нет во взгляде этой печали душевной. Это изнутри откуда-то.

Вы носили морскую форму?

Да. Я кончил офицерское училище. Мне звание должны были присвоить в полку. Но, когда я пришел, я узнал, что офицеры служат до гробовой доски. А сержантский, старший сержантский состав может демобилизоваться. Я решил: «Зачем мне это нужно?». И когда мне в штабе предложили присвоить звание офицера, я отказался. Я получал довольствие как офицер, денежное содержание как офицер, мама моя получала аттестат денежный, а звание я не хотел, то есть погоны я не хотел. Хотя все было нормально. И еще, здесь какие-то есть снимки. Это я по волномеру проверяю частоту своего передатчика со своим помощником из наземной службы. А вот это самолет. Здесь хорошо видно: вот она, кабина. Это мой самолет. И мы делаем девиацию, то есть проверяем компас, врет он или не врет, магнитный компас. Значит, его надо крутить, все приходят, его крутят, а я делаю сверку. А вот это фрагмент, когда я на ПЕ-2 летал, на моем самолете меняли двигатель. Вот этот Маслов, вот он, Леша Маслов – оригинальная личность. Мы говорили про любовь. Он тоже любил. Но он мне был как отец, потому что мне было тогда 19-20 лет, а ему уже было 40. И у него какая-то женщина была. Она все время ему говорила: «Давай, поженимся». Он взял бортжурнал, где записывают регламентные работы, красивый, большой такой, взял и расписался с ней в этом журнале! А поскольку он был человеком неграмотным, он не учился, но он от природы механик, то он, когда проверял что-то, он писал: «Самолет проверен. Моторы работают, как звери». И писал коряво: «Маслов». Вот этот человек сделал большое открытие. Считалось до 1943 года, что если масло попадает в бак с бензином, нужно сливать весь бензин, мыть бак и заливать заново бензин. Потому что масло наносит вред. А что он сделал? Зимой-то масло густеет и не проворачивается двигатель, нет сил его провернуть в холодные зимы. Что он делал? Он брал пару кружек бензина, открывал пробку масляного бака и заливал туда. Бензин разжижает масло, потом он садится, и у него двигатель заводится. Но он боялся сказать – это же штрафбат! Только случайно как-то узнали. Когда узнали, – поняли. И после этого по сей день есть бустерпомпа, которая в зимнее время разжижает масло во всех самолетах. Вот это – я. Это моя биография, моя судьба. Я ее по этапам разбил, все, что я рассказывал, это напечатано. А вот здесь черновики. Кстати вот это – вечер, который я проводил с партизанами Великой Отечественной войны. Вот, все выступают…

Можно, мы вернемся к довоенной жизни, быстро-быстро? А потом, если вы будете еще в настроении, закончим, а если нет, – можно перенести?

Я в настроении.

Расскажите, как немецкий летчик вынырнул на вас из облака.

Значит, был такой рядовой полет. Иногда мы летали, когда требовалось выполнить конкретное задание: пойти туда, пойти сюда, просмотреть акваторию моря здесь, там и так далее, по агентурным данным. А были полеты такого рода, когда выходили просто на «свободную охоту», просто шли посмотреть, что делается в этой части. Нас волновала Померанская бухта, потому что весь немецкий флот и формирование этих транспортов для обеспечения армии «Север» происходило в этой Померанской бухте.

А где это?

Это там основные порты. В Померанскую бухту приходили железнодорожные эшелоны, подвозили фураж, продукты, войска, все грузили на транспорты. И морем доставляли все питание армии «Север», которая полностью питалась по морю. А наша задача была рубить эти все коммуникации, где шли эти транспорты. Там и аэродромы были, которые нас давили. Шла вот такая война у нас. И вот, в один из таких полетов «свободной охоты» мы вышли, чтобы посмотреть в море, поискать, может, корабль идет, или транспорт. И вот, был такой, хороший солнечный день. Ничего не предвещало плохого: ни большие облака в небе, то есть, можно было наслаждаться картиной моря и неба. И я был в таком лирическом, что ли, состоянии. Мы уже возвращались, кстати говоря, по времени шли уже домой. И в это время прямо поперек нашего курса из облака вылетает «Фокке-Вульф-190». Это мощный немецкий истребитель, грозный такой.

Там один летчик?

Один летчик, да. Но он вооружен, у него в носу пушка стоит, 16-миллиметровая пушка, стоят крупнокалиберные пулеметы. Если он всеми шарахнет, мало чего останется. А я высунулся и наблюдал за морем, смотрел туда, сюда. И прямо на меня из облака вылетает самолет. Я вижу лицо этого немецкого летчика. Я даже помню, очки у него были подняты, наверху были. А лицо его вытянулось, потому что он не ожидал встретить нас. Через мгновение он просто в нас врежется. Мы на одной высоте, все так идеально совпало. Это истребитель, он ручку на себя, и прямо перед моим носом – вверх. Резко ушел вверх, перевернулся и снизу атаковал. Но у него не было, вероятно, боезапасов. Ничего не попало, то есть, может, там был один снаряд или два. Он выстрелил мимо и умчался. А я от растерянности только потом все пережил: как же я-то оказался, захваченным врасплох? Это долго меня потом терзало, как же это я оказался таким невнимательным? Но тут так было близко и так внезапно, я ничего не мог сделать, ничего. А командир экипажа даже не понял, что произошло, он же смотрит вперед. Онг увидел что-то такое ,а тот умчался, и все.

А как вы встретили день Победы?



Я перелетел из местечка Гарц на остров Эльзы. Последний полет я сделал там. Когда мы перелетели ,было время, я должен был отдыхать. Я пошел отдохнуть, потому что я не знал, чем будет день кончаться, было только 12 часов дня. Значит, в 7-8 я летал, еще находясь в Германии. А потом мы перелетели на остров Эльзы, это Эстония. Я был свободен, поэтому я пошел отдыхать. В это время вдруг слышу: такая пальба началась, стрельба, все стреляют, кричат! Я проснулся, вставать неохота, я лежу в хорошем спальном мешке меховом. Мне уютно, и неохота выходить и смотреть, что там делается. Наконец, кто-то влетел туда, где мы жили, это была полуземлянка, нары были. И на нарах я и лежал. Кто-то влетел и кричит: «Победа! Победа!» и стреляет из автомата. А поскольку мы всегда спали полураздетые, не полностью раздевались, мне привести себя в нормальный вид ничего не стоило. Китель одеваешь, 4 пуговицы застегнул, и ты готов, все. И я выскочил, тепло же было, уже был май. И вижу, как стоят мои сослуживцы, палят из оружия: «Победа, Победа, война окончена!». Я вытащил свой пистолет, и расстрелял все, что у меня было. Вот так я встретил Победу. А потом через час или два командир группы Меркулов собрал нас всех и сделал этот знаменательный снимок «9 мая. День Победы». Это все у меня осталось. Но полк наш еще воевал целый месяц, весь июнь мы еще очень тяжело воевали.
3 кассета, 1 сторона

Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Я рабцевич Петр Рувинович (Рабинов Ерухим-Фишель Рувинович), родился 25 мая 1923 года, в городе Дрогичине, Брестского воеводст
interview -> Марк Григорьевич Голуб дал мне свое подробное жизнеописание, я задала ему только те вопросы, которого в этом жизнеописании нет
interview -> Интервью с Деборой Яковлевной Авербух
interview -> Интервьюер Жанна Литинская
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> 1-я кассета, 1-я сторона
interview -> Я провожу интервью с Джеммой Моисеевной Гринберг

Скачать 424.5 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница