Сегодня 26 января 2005 года, город Москва, Россия



Скачать 424.5 Kb.
страница5/8
Дата09.08.2019
Размер424.5 Kb.
#128339
ТипИнтервью
1   2   3   4   5   6   7   8
Немецкая армия ,отступая от Ленинграда, армия «Север», укрепилась на Курляндском полуострове. Это значит, города Либава, Венспилс, тут же оказались наши «власовцы». И вся задача была спасти эту курляндскую группировку, личный состав. Шведы предприняли попытку все плавсредства, базы, корабли, плоты, лодки – все посылалось сюда, в Либаву, чтобы вывезти офицерский состав, личный состав. А наша задача была не дать выйти. И поэтому мы вернулись как бы назад туда. И сначала мы оказались в Паланге. Из Паланги мы передвинулись к аэродрому в Швинтоэ, оттуда нам было ближе летать туда, к Курляндии. Курляндия – это полуостров такой, Прибалтика. Это Либава, Виндала, ну, по-немецки или, как это называется по-литовски? Лиепая, Венспилс. Здесь это все было сосредоточено. Отсюда пытались уходить. Мы несли здесь потери. 9 мая 1945 года погиб мой товарищ, с которым я летал, Курзенков, Герой Советского Союза. Погибли еще летчики, потому что надо было давать разведку, какие силы уходят, кто, куда. И мы несли потери. И продолжалось это все весь июнь месяц. Вот, война кончилась юридически, но мы еще воевали весь июнь. Потому что мы не давали им уйти, а они хотели уйти. Сильная у них была группировка. У них были свои аэродромы, свои самолеты, они активно, яростно защищались, как погибающий зверь. Вот, в этот момент что произошло. Курзенков Саша, мы же жили все вместе, получил задание идти туда. А у нас пришел молодой летчик, 1926 года рождения. И он говорит: «Братцы, я еще не принял участия в войне, возьмите меня кто-нибудь с собой ведомым, возьмите». Плакал, плакал, его никто не брал. А потом Саша Курзенков как-то обмяк и говорит: «Ладно, пойдешь со мной». Вот, он пошел с ним в паре. Только взлетели, только вышли в море, и он возвращается, его ведомый, я уже не помню его фамилии. Приземляется и говорит, что у него не работает двигатель, барахлит. На самом деле механики потом сказали, что все в порядке было с двигателем. Он струсил. А Саша пошел один туда. И вот, последние его радиограммы звучат: «Вижу 21 вымпел». Это значит 21 корабль выходит. «Я вступаю в бой с 16…». А потом, последние его слова: «Иду на таран. Прощайте». И все. Погиб он, Герой Советского Союза Курзенков. Этот его бросил одного, ведомый. А потом он исчез, я не знаю куда. Этот случай, конечно, остался в памяти, потому что с Сашей я очень близко был знаком. Когда он летал на ПЕ-2, я часто был в его экипаже. Кстати, об одном из полетов я расскажу. Это был 1944 год. Была уже освобождена Эстония, и стояла на очереди на освобождение Латвия, особенно Рике. Ее освободить очень трудно было, потому что Рига находится, Рижский залив выглядит как мочевой пузырь: огромная акватория и очень узкий вход в эту акваторию. Все остальное обрамлено молом, и там стоят зенитные установки и так далее. А дальше, за Ригой, стоят войска. И порт был прямо напротив костела, знаменитый костел с этим знаменитым органом, Домский собор. Командир полка вызвал и говорит: «По агентурным данным стало известно, что за ночь…». Ночью немцы хорошо ходили, они ночью пришли туда два транспорта и разгружают войска, оружие. А это как раз напротив Домского собора, Даугава впадает, а здесь вот причалы. Это были агентурные данные. И командир полка поставил задачу: нужно зайти в Ригу и сфотографировать эти транспорты, которые стоят под разгрузкой. Задание дают Курзенкову. А у Курзенкова в это время не было штурмана. Командир полка говорит ему: «К тебе штурманом пойдет Кравец». Я вошел в экипаж Курзенкова. И вот, мы взлетаем и идем туда, в Ригу. Ну, курс я посчитал, я же штурман, рассчитывал. А в воздухе он мне говорит: «Слушай, а как мы будем заходить туда, в Ригу? Если заходить со стороны суши, там столько войск, что не дойдем до порта. Нас просто там подобьют». Остается только в море. А как в море войти, если как мочевой пузырь? Один только вход узкий. Прямо идти на них, что ли, на зенитные батареи? И он мне говорит: «Давай, сделаем так: мы наберем высоту 3000 метров, разгоним «пешечку» до звона, и со снижением пойдем прямо во вход залива. Они все пристреляли там пространство, но скорости они же нашей не знают, и мы проскочим, войдем туда, в Ригу». Но на такой скорости, и на бреющем полете остается одно: фотографировать нельзя, остается только зрительная память – видеть своими глазами. Я говорю: «А ты?». Он говорит: «А мне не придется смотреть, ты смотри. Надо же оттуда и выйти». А перед вылетом командир полка Усачев, Герой Советского Союза, говорит: «Вы, братцы, зайдете в Ригу, смотрите, там стоит Домский собор, высокий. Не зацепите его, такая ценность». Он не говорит о том, что мы можем погибнуть, «вы его не зацепите!». Это он ставит такую задачу. И вот, мы входим. Как договорились, так и сделали: влетели, пролетели. Я лежал. А для того, чтобы видеть, мне пришлось не высовываться, а лечь. Я открыл нижний люк и смотрел. Когда мы прилетели, я все заметил. Там два транспорта стояли. Каждый, когда смотрит, может ошибиться, 8000 тонн или 12 000 тонн, сказать трудно, но два транспорта я видел. Я видел, что на пирсе уже танки стоят, люди там копошатся. Я все видел. А летчик ничего не видел. В экипаже было только двое: я и он. Мы стрелка не взяли, чтобы не демаскироваться. И мы вышли тем же способом. Прилетаем, ну, во-первых, живые прилетели. Докладываем. А докладывается как? Каждый член экипажа пишет, что он видел. Нет же фотодокументов. Он пишет, и я пишу. Потом эти документы идут в разведотдел. Там изучают наши документы и по ним формируют донесение в штаб флота. На уничтожение этих транспортов подняли полк бомбардировщиков Ракова. Они прилетели туда, отбомбились и разбили их. Ну, а нам говорят: «Коли дырку, орден получишь». Мы выпили хорошо в тот вечер. И «Совинформбюро», я сам слышал, в 12 часов ночи сообщает: «Летчиками Балтики уничтожены транспорты в Рижском заливе, в Риге». А в час ночи английское радио сообщает, что сообщение «Совинформбюро» - ложное, ничего похожего. Летчики ничего не сделали. Транспорты как стояли, так и стоят. Мы же этого не знаем. Я же не слушал лондонское радио. Мы, выпивши, спим. Ночью нас поднимают, и в штаб. Командир весь белый.: «Что вы видели?». А полк, который бомбил, потерял 4 экипажа во время этой операции. «Что вы наделали?». Мы ничего не понимаем, что происходит. Он говорит: «Завтра утром вы идете на доразведку. Доразведка – это фактически смерть. Нас же ждут там. Мы отрезвели, конечно, сразу. А утром, было часов 7, пришли на аэродром. Самолет готов. Мы сели, взлетели и идем. Саша меня спрашивает: «Что будем делать?». Я говорю: «Я думаю, что нам нужно сделать то же самое, что мы делали вчера, тот же самый маневр. Что увидим, то увидим. Фотографировать мы не можем». И мы все это сделали. И, самое главное, я увидел все то же самое, что я видел вчера: два транспорта стоят, танки стоят, машины какие-то – все это я видел. Он развернулся, и мы так же ушли. Прилетаем и говорим: «Все на месте». Мы что, дезинформировали, дали не те сведения, я ничего не понимал. Командир выслушал наше донесение и говорит: «Пишите». Мы пишем, а он вдруг говорит: «Я все понял!». Он убежал, куда-то побежал, не знаю. Мы написали свое донесение и ждем решения своей судьбы, что с нами сделают. То ли нас посадят, то ли штрафбат дадут, что-то же произошло, видимо. Страшное состояние, я такого не испытывал никогда. А потом выяснилось следующее: мы правильно все сказали и немцы погибли там. Но они успели за эти два часа эти разбитые два транспорта оттащить туда, вглубь Даугавы, подальше, а сюда поставили какие-то баржи, закамуфлировали их. И вместо тех танков, которые уничтожили, они их убрали в мусор и поставили муляжи, макеты поставили.

Зачем это?

Показать, что мы… А англичане все передали. Так вот, командир это понял, что все мы правильно сделали. Просто немцы сделали дезинформацию, организовали. Противник очень серьезный был. Это был очень умный, грамотный в военном деле противник. Надо было воевать грамотно с ним. Ну, и все это обошлось. Ну, конечно, никаких орденов нам за это не дали. Но то, что 12-й полк уничтожил эти транспорты, это все зафиксировано. Это был такой эпизод в нашей боевой работе. И, слава Богу, что мы все сделали грамотно. Что мы вошли по-старому и вышли по-старому. Немцы же тоже соображают. Они думали, что в этот раз мы пойдем через сушу, а мы повторили то же самое. Самолет ПЕ-2 снижается как ласточка, он несется. И мы пронеслись по этому Рижскому заливу и выскочили через это горло. Кроме того, что полк наш выполнял задания разведки, он еще выполнял оригинальные задачи по забросу разведчиков в тыл врага. У нас был один самолет, гражданский самолет ЛИ-2, «Дуглас», короче говоря. По лицензии мы делали этот «Дуглас». Ну, это такой, транспортный самолет. Он у нас был покрашен в черный цвет. Без опознавательных знаков государственных, без звезд. Стоял всегда отдельно. Потому что он летал ночью и использовался для заброса разведки, для разброса листовок – разные цели были. И мне суждено было на нем три раза вылетать. Командир назначает – значит все. Один из полетов был, примерно, летом 1943 года. Всю подоплеку я узнал позже. Я просто говорю, как это было. Командир вызывает и говорит: «Ты полетишь сегодня с этим летчиком. Вы должны сегодня сходить по курсу, который ты получишь в разведотделе». Летчик не знает, куда летим, только я один знаю маршрут. То есть мне дана точка, куда. Когда я подхожу к этой точке, я должен выбросить груз, живой груз, разведчиков. Поскольку секретность соблюдалась, никаких радистов нет, никакой связи нет. Самолет улетает, выбрасывает и возвращается. Я получил задание. Я знал про этот самолет, там еще до меня летали, поэтому, когда я получил задание, я знал, что вылет обычно в 23 часа. Когда я подошел к самолету, который отдельно стоял, уже работали двигатели, механики его подготавливали к вылету. Все было уже готово. Я не знал только, что я должен выбрасывать. Было ясно только одно: если выбрасывают немца, то я открываю бомболюк, и в бомболюке готовлю ему сиденье. Потом я беру фалу с карабином от его парашюта и цепляю за что можно зацепиться. А потом я открываю бомболюк, зная, где и когда, и он вываливается.

Это низко было?

Всегда низко, да. Метров 500-600, не выше.

Раз зацепляли фалу, это, как я понимаю, было, принудительное раскрытие?

Да, принудительное. Его выбрасывали, и он сам не знал, где его выбросят. Его выбрасывают, фала остается на месте, он вылетел, парашют раскрылся и все. Это, если немец. Если мне говорят: «Иди в кабину» – это свой. Значит, из кабины я был должен обеспечить ему выброс. Там был такой бомболюк, я его открывал и его выбрасывал. Никаких разговоров и переговоров никогда не было. До этого я не летал. Это было первое мое задание, поэтому я строго знал, что я должен делать. Я получил точный маршрут, курс, точку. По карте все ясно. Летчик ничего не знает. Я только ему говорю: «Курс такой-то, столько-то времени летишь так, столько-то времени летишь так». Он выполняет все, что я ему говорю. Летчик только как шофер. А я знаю, где и как. Секретность такая была организована. Где-то за 15 минут до вылета подъезжает машина. Выходит из этой «Эмки» генерал, я видел его лампасы голубые. Однако, сверху у него демисезонное пальто. И фуражка военная. А погоны я не вижу. И из этой машины выходит девушка необыкновенной красоты: блондинка, одета в это платье, ну, как вам сказать, огромное декольте здесь, сзади, много этих всяких, не знаю, как сказать, кружев и так далее. Вот такая красавица вываливается. Локоны такие… Что-то он ей пошептал минуту, не больше. Летчик сидит уже в кабине, винты уже вращаются, я стою ее жду. Поговорив с ним, она подходит ко мне и говорит: «Здравствуй, дружок!». Я говорю: «Здравствуйте» - «Ну, давай познакомимся». Я говорю: «Наум». Она говорит: «Таня». Я говорю: «Очень приятно, Танечка». «Ну, что ж, говорит, давай работать». А что значит, работать? Я беру парашют. Парашют как одевается? Две лямки большие одеваются…

Она не в комбинезоне?



Лето, жарко. Я надеваю ей лямки сюда. А теперь эти лямки надо заводить через пах, сюда. Потом второй, сюда. А потом уже соединяется весь этот замок. И здесь – кольцо. Я не знаю, как ей надеть парашют. Ну, на плечи я ей накинул это. А дальше-то надо заводить фалу под ногу. Я завожу фалу, касаюсь женского бедра, простите меня, красивой женщины, у меня аж пот выступил. Она увидела, что я смутился и говорит: «Ну, что ты, дружок? Успокойся. Ну, давай работать, помоги мне». Я ей завожу, застегиваю. А потом говорит: «Помоги мне расправить складки от платья». Я руками ползаю по ее бедрам. Я же парень! Поймите меня. Красивая девка. Еле-еле я ее одел. Она говорит: «Ну, хорошо». Я первый туда захожу, там снизу вход. Я ее втягиваю и думаю: «Как же я ее буду выбрасывать?». Я, хотя ее застегнул, но тут торчат ее платья, здесь торчат. И, когда мы уже взлетели, я ей говорю: «Я снимаю куртку свою летную, кладу ее, ты сядешь на попу, вот так. Я куртку дерну, – ты вылетишь туда. Чтобы парашют раскрылся, я фалу твою застегиваю здесь». Ну, там есть, за что зацепиться. Она говорит: «Хорошо». Это мимика, не слова. Но когда я лечу, курс-то я знаю, я даю курс пилоту, я вижу, что по курсу все время море. Море – светло, земля – темно. В иллюминатор я вижу море, а здесь я вижу темноту. Значит, мы идем вдоль моря. Я курс положил на карту, я чувствую, как я иду. Мы идем в сторону Либавы. И время, я следил за временем. Самое главное – время, точка. Я ее предупреждаю, что час подходит. Я открываю люк. Оттуда заходит ветерок. Стелю свою куртку, она уселась на куртку с парашютом и, когда подошел момент, я летчику голосом говорю: «Приготовиться!», чтоб он газ убавил, чтоб не пролететь, и когда подошел момент по времени, я дернул куртку, и она улетела. Я выбросил ее. Потом мы летим обратно. А высота была небольшая, метров 500. Я думаю: «Такую девочку выкинул неизвестно куда». Я очень долго переживал. А когда пришла осень, снова мне задание, снова выбросить кого-то. Я прихожу, все повторяется. Из машины выходит девочка, закутанная, знаете, как женщины носят, платок, треугольник лица виден, кацавейка бархатная, потертая, какие-то бутсы на ногах. Она поговорила о чем-то с генералом, подходит. Увидела меня, говорит: «Живой!». Боже! Обняла меня, поцеловала. Не узнать же ее, - кусочек лица. Она же в памяти у меня осталась такой красавицей. Она у меня ассоциировалась с фильмом «Большой вальс», такой она у меня осталась в памяти. Ну, в общем, все повторилось. Я ее выбросил. Вроде, все кончилось. Окончилась война. Мы отмечаем 25-ю годовщину Победы. Я приехал по приглашению в Ленинград, сижу в этом зале. все, кто остался жив, очень рады, обнимаются, целуются. Слышу, как говорят: «Сегодня в президиуме у нас присутствует этот Герой, этот… И приехала известная разведчица…». И я не придал этому значения. Сейчас скажу, как ее фамилия. Идет торжественная часть. Старший говорит мне: «Ты самый молодой у нас, салага. Ты сбегай в столовую». А отмечали мы в театре, где царица стоит, как его? Драматический театр, где Екатерина Вторая? В этом театре было торжественное собрание. Я выбегаю в столовую, или как там, ресторан, буфет, столы там занимаю, чтобы было, где нашим сесть. Все вышли, садятся. И в это время выходит группа из президиума. И в этой группе идет эта женщина, поседевшая женщина невысокого роста. И когда она меня увидела, она подошла, она имя мое забыла, говорит: «Живой!», и обняла меня, и целует меня. Я смотрю: «Таня!». Она не Таня, она совсем не Таня. Я опешил. Во-первых, все смотрят. Они не все знают, все делают скрытно. Я ей говорю: «Слушай, я тебя очень прошу, вот наш стол, нашего полка. Ну, пожалуйста, подойди сюда, к нам, прямо сейчас. Я хоть тебя представлю». Она подошла. Я говорю: «Мы выполняли задание, и мне суждено было два раза ее выбрасывать». Так вот, ее фамилия – Галя Гальченко. А представилась она мне Таней. И когда я ее спросил при всех: «Танечка, ну, Галя, слушай, скажи, пожалуйста, помнишь это лето? Я тебя выбрасывал и потом неделю не мог успокоиться: такую девочку выкинул! Куда же ты летела?». И она рассказала. Немцы, потерпев поражение под Ленинградом, оттянулись на запад. И Гитлер поменял командующего армией «Север». Свою резиденцию тот обосновал в Либаве и привез какое-то специальное задание Гитлера. Он должен был представиться перед генералитетом армий «Север». Это было известно по агентурным данным, и нужно было обязательно разведать, а что же он привез, какие данные? Это же война. Смотрите, мы уже там, на западе, а это за нашей спиной Либава. За нами находится такой кулак. Чем это кончится? Нужно было знать. По агентурным данным партизаны организовали прием разведчика. Так вот, я ее выбросил, оказывается, в парке. Мы пролетали над парком, а там недалеко дворец, где была резиденция этого командующего. Поэтому она была одета для приема. Но, как она сказала, что так как этот немец любит женщин, нужна была женщина ему на ночь. А поскольку Галя Гальченко была начальником разведки отдела Балтийского флота, а ближе никого не было, то Ставка верховного командования поручила Балтийскому флоту эту операцию. Поэтому Галя Гальченко оказалась, она знала немецкий, конечно, и она сама приняла это задание. Я возьми и спроси ее: «Галя, скажи, пожалуйста, тебе было страшно?». И она при всех сказала: «Вы знаете, не было мне страшно. Мне было страшно только одно: лечь в постель старого человека». Вот ее слова. Они до сих пор у меня в голове. Вот так она сказала. Ей суждено так было. Потому что документы в спальне, видно, были. Она, вероятно, его напоила, уж я не знаю что, но она выполнила задание. Потому что я ее видел потом уже осенью. Значит, она выполнила задание. А потом выяснилось, что она жена Героя Советского Союза Колесникова, командира истребительного полка Балтийского флота. Вот, что я потом узнал. А сама она, кстати говоря, киевлянка, Галя Гальченко. Вот такая была история, связанная и со мной, в этой части.

…мы прошли всю войну. А вот, родился, мы даже до сестры не дошли. В каком году родился первенец, вы?

Я родился 24 января 1925 года. Я рассказывал, мою маму везли в роддом.

Да, рассказывали. Мама работала?

Она не работала. Она не была членом профсоюза, поэтому она не могла воспользоваться…

А после рождения?

После рождения я год пробыл, до лета, зимой же я родился, до лета я пробыл с папой и мамой. А ранней весной, по-моему, папа отправил маму в город Умань. И там мама не захотела жить у своих родителей, и не захотела жить у папиных родителей. Поэтому она сняла комнату в доме Рафаловича, который… И мама жила год со мной, или два года, я не могу сказать. Потом она не хотела папу оставлять одного, ревновала, я так думаю, и она, не спросясь никого, собралась, меня взяла и поехала в Москву. В Москве мы поселились на Арбате, в Кривоколенном переулке. Одна комната была в общей квартире, и там я с мамой жил. А папа работал. Потом мама не захотела там жить из-за того, что это был Арбат, центр. Как она говорила: «Моему ребенку нечем дышать, машины». И она стала просить папу, чтобы он нашел другую квартиру. Папа поехал, в Москве был район Черкизово, район Преображенской заставы. Это было село, Черкизово, это не было еще в черте городской территории. В частном доме у монашки он снял две комнаты. Туда мы и поселились. Тогда там были реконструкции всякие, хозяева часто менялись. Монашка продала дом другой женщине, потом та женщина продала дом еще другой женщине. Частный дом был. А мы оставались жить. Там только две семьи жило. Когда я подрос, я в школу пошел там, в том же районе. Сначала в нулевой класс, поэтому учился я долго. Пока не построили школу недалеко от дома. Мама меня перевела в эту, 379-ю школу.

Десятилетка?

Да, это была десятилетка. Я доучился до 8 класса. Дальше я уже рассказывал, началась война.

А сестра, когда родилась?

Сестра родилась в 1933 году 11 февраля. Она моложе на 8 лет меня.

Как ее назвали?

Ее назвали Рена. Почему Рена? Хотели ее назвать Арухалэ, есть такое еврейское имя – Рахиль, Арухалэ. Это имя моей прабабушки, которая меня брала на руки и сказала, что я не подошел. Потом она была замужем, родила девочку. Она уже сейчас большая.

Если можно, сейчас о сестре быстренько. Хорошо?

Сестра моя кончила ту же школу, что и я, 379 школу. Она сразу после школы поступила в финансово-экономический институт. Получила специальность бухгалтер-экономист. Первая работа ее была бухгалтер Государственного Малого театра. Но там платили мало. И она вскоре перебралась в другое место. А потом работала, я забыл, как эта организация называется, но главк объединял заводы, разбросанные по Советскому Союзу, и она должна была ездить и проверять их финансовую деятельность. Потом она вышла на пенсию, уехала в Германию. Сейчас она живет в Германии со своей дочкой.

Она замужем?

Была замужем.

А как ее фамилия замужем?

В замужестве у нее оставалась фамилия Кравец, она не меняла.

О ее муже вы что-то можете сказать?

О ее муже я ничего сказать не могу, абсолютно, потому что я еще служил в частях, когда она вышла замуж. Даже на свадьбе я не был. Мама меня известила, что сестра вышла замуж. А когда я приехал, это был один из последних отпусков перед демобилизацией, может, 1948-49 год, то я понял, что если я не демобилизуюсь, мне негде будет жить. Потому что моя сестра уже живет, значит, я уже должен думать о своей судьбе. Тетка в Ленинграде предложила мне остаться жить в Ленинграде. Я решил поступить в военно-медицинскую академию, врачом стать, о чем я мечтал еще со школьной скамьи, врачом-окулистом.

В каком году вы демобилизовались?

В 1950 году. А почему именно врачом-окулистом? Был фильм такой, «Доктор Калюжный». Там речь шла о том, что этот доктор, он глазник, уехал в сельскую местность и работал там. Туда привезли девочку, которая с детства не видела. Глаза открыты, но ничего не видит. И вот, он впервые произвел операцию и сделал ее зрячей. Вот это событие запало в мою память, и я мечтал тоже быть врачом. И когда окончилась война, в 1947 или в 1948 году, не помню, был объявлен конкурс для поступления в военно-медицинскую академию в Ленинграде. Я подал заявление. И 10-й класс мне надо было сдать, я же окончил всего 8 классов, 9 классов. Мне нужно было еще 10-й класс. А школы не было, потому что я служил на границе Советского Союза с Польшей.

А где?


Я находился в городе Мамонов, но это самая западная точка Советского Союза. Это на границе с Польшей. По-немецки он назывался Хайлигенбай. Мамонов – это Герой Советского Союза, который освобождал этот город. Но в гарнизоне, где я служил, среди жен офицеров нашего полка были педагоги. И одна из них решила меня подготовить в 10-й класс. Я ходил к ним домой, и она меня готовила. А потом она поехала в Кенигсберг. А там создавались уже школы, жизнь налаживалась. Она договорилась с одной из школ, я уже не помню, какая школа, средняя школа какая-то там была открыта, чтобы привезти меня, чтобы я сдал экзамены. И вот, я получил увольнение, отпуск. Мы с ней поехали в Кенигсберг. Там школа предоставила нам жилье, когда мы приехали. Я сдавал наравне с теми, кто заканчивал 10 классов. И я сдал, получил аттестат. И уже имея этот аттестат зрелости, как тогда называли, я имел возможность поступить в эту военно-медицинскую академию. Я сдал вступительные экзамены там же, в Кенигсберге и поехал в Ленинград в надежде, что я буду слушателем академии. Я сдал там экзамены и надеялся, что я буду слушателем, что буду жить на частной квартире в городе. Тогда же я уже офицер был. Но когда вывесили списки, то я оказался в списках курсантов. Курсант – это значит, что надо жить в казарме, то есть то, что у меня было еще в 1942 году. Опять курсант, опять тобой командуют, ложись не ложись… Я был очень обижен. Я уже считал себя взрослым, что ли, офицер. И опять мне эта курсантская жизнь. И я отказался. За отказ учиться начальник академии арестовал меня на 5 суток. Я отсидел на гауптвахте гарнизонной в Ленинграде, потому что у них не было гауптвахты своей. Меня в гарнизонную отправили. Когда я отсидел, пришел и доложил, что я вернулся, он: «Ну, как, ты одумался?». Я сказал: «Я твердо решил: у вас я учиться не буду! Отправьте меня в часть». Он сказал: «Я загоню тебя на пересыльный пункт!». Он все-таки сделал доброе дело, документы мои подготовил, и я вернулся в свою часть. Но когда мой командир вскрыл пакет, который я привез, там было написано, что я еще должен отсидеть 10 суток, потому что арест у меня был 15 суток. 5 суток я там отсидел, и 10 суток он мне еще предложил отсидеть в части. Командир, я с ним же воевал, говорит: «Ну, ладно». Так что у меня в личном деле все эти сутки четко записаны. Так я дослужился до 1950 года, и как доброволец Великой Отечественной войны 1925 года рождения, я был демобилизован. У меня есть документ, который подтверждает, что я именно доброволец Великой Отечественной войны.

А эти годы засчитывались, как служба в армии?


Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Я рабцевич Петр Рувинович (Рабинов Ерухим-Фишель Рувинович), родился 25 мая 1923 года, в городе Дрогичине, Брестского воеводст
interview -> Марк Григорьевич Голуб дал мне свое подробное жизнеописание, я задала ему только те вопросы, которого в этом жизнеописании нет
interview -> Интервью с Деборой Яковлевной Авербух
interview -> Интервьюер Жанна Литинская
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> 1-я кассета, 1-я сторона
interview -> Я провожу интервью с Джеммой Моисеевной Гринберг

Скачать 424.5 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница