Сегодня 26 января 2005 года, город Москва, Россия



Скачать 424.5 Kb.
страница7/8
Дата09.08.2019
Размер424.5 Kb.
#128339
ТипИнтервью
1   2   3   4   5   6   7   8

Это еще с первым образованием?

Да. Я начал расти, двигаться по служебной лестнице. И тут получилась такая история, что я увидел, как приходят молодые ребята, и они лучше подготовлены, чем я. Я уже не могу ничего сделать. Они что-то понимают, а я – нет. Мне стало завидно. И тогда я, ни слова не говоря, когда приехал в Москву, подал документы в Московский институт электронного машиностроения на факультет вычислительной техники, то есть я хотел изменить немножко профиль своего образования. И когда я доложил об этом своему главному конструктору Кунявскому, что я поступил, я сказал: «В командировки я больше ездить не буду. Я теперь студент вечернего отделения, я не могу ездить». Он заметался: ему там очень был нужен человек, которому он доверяет. У нас были немножко натянутые отношения. Меня стали уговаривать: «Поезжай на месяц», потом: «Поезжай на неделю». Но я знал, когда приезжаешь, в воинской части паспорт отбирают. А если отобрали паспорт, то ты и уехать не можешь оттуда, с этого полигона. Я это знал. И поэтому сказал: «Ни на один день. Никогда не поеду, все». Я говорю: «Вы где были в 1941-42 году? Вы учились? А я воевал. А вот теперь настал момент – я хочу учиться, а вы там сидите». Такая была у нас беседа. Образовался конфликт. Мне нужно было принять какое-то решение. А мой начальник отдела, такая история была…

4 кассета, 1 сторона


Мой начальник отдела сказал: «Если ты не поедешь в командировку…», то он лишит меня премии, еще чего-то. Я обиделся и пошел в отдел, которым руководила ветеран войны Костюк Нина Васильевна. Она занималась космической тематикой. Я говорю: «Нина, у меня очень трудное положение, забери меня к себе». Она говорит: «Бери свои шмотки и приходи. Садись за стол, сиди и работай». И получилось так, что я переход из одного отдела в другой сделал, не оформляя приемной записки. Этот отпускает – этот принимает. Там мне ставили прогулы, а здесь мне ставили «восьмерки». Мне же нужно зарплату начислять. Я же числюсь пока там, а здесь нет. Так вот она, Нина Васильевна, получая свою зарплату, как начальник отдела, она «отстегивала» мою зарплату и давала мне в руки. И так это продолжалось год с чем-то. Там я прогульщик, а здесь я хороший сотрудник. Надо было как-то решить этот вопрос. На меня тот начальник подал, есть такая рабоче-крестьянская комиссия, которая разбирает конфликтные ситуации на предприятиях, РКК – рабочая контрольная комиссия. И тогда, когда стали разбирать, то комиссия говорит: «Он же все-таки работал. Видите, у него табель, прогулов нет, он целый год работал. Но зарплату он не получал». И этому сказали, тому начальнику: «Вы ему должны выплатить все: и премиальные, и квартальные, все, за свой счет. И зарплату ему заплатите». Уж как он это сделал, я не знаю, но мне перевели за весь год, и я потом рассчитался с Ниной Васильевной, и там уже остался работать.

А «дело врачей», смерть Сталина, вы тогда уже были…

Смерть Сталина, печально было. Я решил жениться, мама нашла мне женщину. Нас назначили на 5-е число расписаться. Сталин болел, был как раз март месяц, 1953 год. Было плохо, хуже, и 5 числа он умер. А нам надо идти в ЗАГС. Я говорю: «Я не могу идти в ЗАГС, – умер Сталин».

Вы что, действительно переживали?

Переживал, да.

Честно?


Честно. Я пошел, решил попрощаться в Колонном зале, как весь народ. Она еще не была моей женой, только так. Мы пошли. Ее мама жила в центре, недалеко от Патриарших прудов. Когда мы влились в толпу, то я сразу оценил ситуацию, что из этой толпы мы никогда не выберемся. А вступили мы в толпу на Пушкинской площади. И толпа пошла. Я чувствую, что меня отрывают от нее, от девушки. Она не моя жена, но ее отрывают. И я ничего не могу сделать. И все дворы перегорожены автомобилями, некуда свернуть. И главное, что толпа движется, вращаясь. Ее каждый раз отрывают, а мне не хватает сил удержать ее. Наконец, не знаю, каким чутьем, я ей говорю, за руку вот так схватил: «Давай, вот сейчас, как только немножко раздвинется, подпрыгивай!».

Зачем?


Объясню. Мы подпрыгнули, и толпа нас сомкнула. И мы уже не на земле, - нас везут. Толпа крутится, дышать уже нечем. И опуститься мы не можем, и выйти пока не можем. Когда мы оказались в подворотне, я резко ее подтолкнул и бросил под автомобиль, чтобы она под автомобилем пролезла. И я за ней пролез. Так мы вышли из этой толпы. А если бы этого не произошло, там же сколько жертв было. И куда бы нас унесло, неизвестно. Мой двоюродной брат пропадал три дня. Мы не знали ничего. Он в очередь встал недалеко от Театральной площади, это почти рядом с Колонным залом, а очутился у ВДНХ, вот куда его унесло. За этот путь он потерял ботинки, потерял головной убор, пальто. Когда он пришел, он был босой и голый, но живой.

Были же жертвы тогда.

Были жертвы, очень много было жертв. Так что такой был момент, связанный со смертью Сталина. Я искренне верил. Во-первых, на моем самолете, на котором я воевал, было написано: «За Родину, за Сталина!». Считалось почетным, что я летаю именно на этой машине, где так написано.

А самому написать нельзя было?

Зачем это? Это пишут краской механики.

А когда был 20-й, съезд, когда кумира развенчали, как вы к этому отнеслись?

Это я уже воспринимал грамотно, уже воспринимал, кто такой Сталин, что он натворил. Я уже взрослый был, понимал.

Это уже не было шоком?

Я уже был подготовленный, все понимал.

А как подготовленный?

Я уже и учился, взрослый стал, хотя мама говорила, что я все еще наивный мальчик, наивный человек.

До сих пор же есть такие люди, которые считают, что Сталина оболгали, есть такие.

Я уже знал, что он много погубил народа, я знал про военные операции, которые можно было не совершать. Особенно после того, как я внимательно прочитал о судьбе 6-й армии Кирпоноса, он командовал Киевским военным округом, и смерть этой всей армии.

Это же было для нас, как 2 Сталинградских битвы для немцев.

Она погибла в этой Зеленой Браме, в этих дубравах под Уманью. Тут огромные леса, в Винницкой области. Вся армия погибла. А кто ее погубил? Погубил Сталин ее. Это первое. А второе – Харьков. Надо было брать Харьков? Не надо, это сейчас определенно известно. Не надо было. И не надо было второй раз Киев освобождать. Жуков об этом предупреждал. Это Сталину нужно было к годовщине революции 7 ноября взять Киев. Ну и что? Положили сколько там солдат? А какой результат был? Ни стратегического, ни практического результата. Взяли, а потом снова оставили. Кому это нужно? А Харьков? Целая армия погибла под Харьковом. Харьков не нужен был. Это такие крупные стратегические ошибки. Я же военный человек, я понимаю, что к чему. А на Балтике, снятие блокады Ленинграда? Целую армию потопили в Синявинских болотах. Мой брат там пострадал. Это тоже не было подготовлено. Командующий Мерецков, который командовал этой армией, я читал его мемуары, он выступал против того, чтобы наступать там, в этих Синявинских болотах. Куда там наступать? И вся армия утонула. Техника утонула, люди утонули, не принимая участия в контакте с врагом, т.е. не убив ни одного немца. Те загнали, воду пустили, зимой же дело было, все замерзли. Он был генераллисимус, главнокомандующий, будем так говорить, стратегически он, может, и понимал, но к тактике, непосредственному ведению войны, он не был подготовлен, неуч просто. И он не слушал военных, которые это понимали. Глобально, наперед, стратегия, да, в стратегии он действительно умный человек, стратегически он грамотен. А вот этих всех командующих он уничтожил и продолжал уничтожать.

Вы согласны с тем, что если бы не было 37-го года, то не было бы и 41-го?

Потому что накануне войны мы были обезглавлены руководством. Не было генералитета. А может ли майор командовать полком? Не может, у него нет опыта.

Ну, тогда же лейтенанты дивизиями командовали.

Нужен же опыт большой управления войсками. Мое отношение сегодня, конечно, совершенно другое, чем тогда, когда я был «За Родину, за Сталина!». Да, все так было.

До смерти Сталина еще было «дело врачей», помните?

Это я помню, «дело врачей».

Вы верили этому?

Родители мои очень много на эту тему говорили между собой. На мне эта информация не очень отражалась, я же был все-таки ребенок еще. Информация трансформировалась у меня не из прессы, которую я не читал, а из этих семейных разговоров.

Это же 1953 год, можно сказать, что вы уже «пожилой ребенок».

Я, конечно, понимал, что врачи не могли…

А были люди, которые действительно этому верили?

Были. Потому что в те годы приходили в организации так называемые «закрытые» письма, которые потом читали на партийных собраниях. Обычно были открытые партийные собрания, т.е. беспартийный человек мог зайти послушать. И там зачитывалось это письмо, обращение к народу со стороны партии, где «клеймят»… Я сидел там и видел, что многие наши сотрудники забивались в угол и там читали романы и не слушали эти все выступления. А я приходил на эти собрания. Иногда даже считали, я же не член партии.

Как, не член?

Вот так.

Я даже не спросила у вас. Считала, что вы – член партии.

Я не член партии. Значит, кончилась война. Я был секретарем комсомольской организации все время. Подходит ко мне парторг, это уже новый парторг. Не так, как у нас раньше в полку были парторги, комсорги, а тут уже прислали обученных в академии Ленина. Это люди, которые не воевали, не летный состав. Они пришли сюда по направлению. Парторг говорит: «Как же так, Кравец? Воевал в войну, комсоргом был, и не член партии?». Я говорю: «Очень просто. Чтобы быть членом партии, надо заслужить это» - «А ты заслужил. Я почитал твои характеристики. Ты вполне заслуживаешь».

А почему?



Вот это я не могу объяснить, почему. А может быть, потому, что у нас одного партийного «чистили» за что-то, я не знаю. Какой-то был инцидент, который меня удерживал от этого. Но все-таки парторг настоял. Я говорю: «А кто мне даст рекомендацию?». Он говорит: «Я думаю, что все тебе дадут рекомендацию. И я тебе даже напишу». Я решил, если я комсорг, то надо быть членом партии. И я подал заявление. И все было бы нормально, я бы стал, конечно, коммунистом, членом партии, но произошло следующее. Моему товарищу, механику ПО-2, это небольшой транспортный самолет, почтовый самолет дали задание наутро лететь в Кенигсберг в штаб авиации флота. И его предупредили, чтобы машина была готова. А чтобы ее подготовить, надо встать ночью, или под утро, зима была, расчехлить, почистить снег, протереть мотор и так далее. Одному это делать тяжело. Он говорит мне: «Помоги мне, пожалуйста. Я тебя очень прошу». А что значит, помочь? Снег убрать, то, другое… Работать надо. В то утро ветер был. Я ему говорю: «Давай, развернем машину против ветра, чтобы она стояла». А чтобы ее развернуть, надо поднять хвост на плечо и ее повернуть. Он мен говорит: «Знаешь, что? Ты сядь верхом на хвост самолета, и твой вес будет удерживать хвост. А я в это время погоняю двигатель. Стоит часовой у ангара. Мы сначала же сняли пост, открыли ангар, за хвост выкатили этот самолет ПО-2. Он мне говорит: «Садись!». Я говорю: «Холодно же мне будет» – «Ничего, я не долго». Я сел верхом на хвост самолета. Он начал гонять двигатель на разных оборотах. Я чувствую, что моего веса не хватает. Вместе со мной хвост приподнимается. Мотор довольно сильный. А сказать же я ничего не могу, крикнуть ему. Он газанул, хвост подскочил, я отлетел в сторону, самолет встал «на попа», то есть встал и носом воткнулся в землю и стоит. Что делать? Сколько там у меня было вес тогда, может, 56-57 килограмм. А там надо было, чтобы хотя бы килограмм 70 было, чтоб вес был. Зовем этого солдата. Надо же за хвост взяться, зацепить и опустить, чтобы он хотя бы стоял правильно. Ни за что солдат не хочет подходить. А мы вдвоем не можем его опустить никак. Так мы стоим, замерзшие. В 8 часов подъезжает на машине командир полка. Ему надо лететь, а самолет не в порядке. Он вышел, посмотрел и говорит: «Даю вам 30 суток на двоих». Это была суббота. «Завтра машина чтобы была исправлена». То есть, нужно было снять двигатель, заменить двигатель и снова его подготовить к полету. Он же сломался, на нем больше не полетишь. Мы остались с ним. А тут слух уже прошел, прибежали ребята, помогли нам его опустить. А был же выходной день, и никто не хочет работать. И мы вдвоем весь день и всю ночь работали. Так как надо было выписать двигатель, привезти его. А все закрыто, склады, и так далее. Все это мы сделали. И всю ночь мы работали, меняли двигатель. И в конце были очень уставшие, сопли текут, вытираться уже нечем… Я думаю, что эти сутки отняли у меня очень много здоровья. Но мы сделали. И когда уже утром в воскресенье командир подъехал, постоял у машины: прогретый двигатель, расчищена площадка – все мы делали вдвоем. Когда он сел, проверил двигатель, покачал рулями, поднял руку – механику дал «Добро» и улетел. Я был счастлив, – хоть выспимся.

А давали там спать?

Ну, а как же? Мы пришли на гауптвахту, раздели нас, кушать мы уже не могли просто физически, только спать хотели. Мы 5 суток, по-моему, просидели. А он нам сказал: «30 на двоих», и за нами прислали – надо же работать. Это после войны уже было, не война. И вот, этот парторг подходит ко мне и говорит: «Вы получили 15 суток ареста. Надо ехать на парткомиссию, вас собрание же уже приняло, такое взыскание! Я не могу вас повезти. 15 суток ареста, крупнейшее нарушение. Не может быть коммунист с таким пятном». Это было начало зимы 1949 года. А когда наступил 1950 год, я демобилизовался, как доброволец. С тех пор я больше в партию не вступал, так я и остался беспартийным. Всегда спрашивали: «А где Кравец?» – «А он беспартийный».

Я даже не спросила об этом своевременно. Вы начали рассказывать про свою жену. Вы женились на той девушке, с которой были на похоронах Сталина?

Да. И когда мы пришли в ЗАГС…

Но это уже не в этот день?

Нет, это было уже 15 марта 1953 года.

Вы просто пришли в ЗАГС, сказали: «Мы не хотим сегодня расписываться»?

Она на нас стала кричать: «Почему вы не пришли 5 числа?». Я говорю: «5 числа же хоронили Сталина, он же умер, о чем вы говорите? Как я мог прийти?». Она говорит: «Мы в тот день расписали не одну пару. Мы не знали, что делать, - вы же пришли позже на 10 дней». Траур же еще был после смерти.

Траур, на работе?

И на работе, по радио. Еще были траурные дни. Я говорю: «Вот, 15 число. Я пришел через 10 дней». Нас расписали. А как можно было погулять? Нам было стыдно, - жили мы в коммунальной квартире, весь народ в трауре, а тут – праздник! У нас не было большой свадьбы, только мама была, ее папа с мамой, еще сестры были. И так, тихо-тихо…

Не повезло вам. Это ваша мама вас познакомила?

Да, моя мама. А я послушался, такой послушный я человек. А мне нравятся другие женщины, предположим. Как ей объяснить?

А просто поговорить с ней не пробовали?

А как?

Ну, просто поговорить, сказать…



Я говорил, что мне нравятся другие женщины. Не женщины я говорил, девушки. А она мне говорит: «Познакомься, у нее шуба» – «А зачем мне ее шуба?» - «Это такая богатая семья…». Она же приводит этих женщин со своими чадами, а я должен их провожать.

Это ее знакомые?

Ее знакомые. Она чай там устраивает. Я прихожу и вижу: сидит уже женщина. Мама туда, сюда, знакомит меня, чай, покрутится, а потом: «Может быть, ты проводишь девушку?». А я устал и не хочу провожать. Я брал эту девушку и провожал. А мама оставалась еще пить чай. Они считали, что пока мы будем идти вместе, то поближе познакомимся. И так это было очень много раз, я даже не могу сосчитать. Мама очень страдала, что никак не может меня женить. И она мне говорила: «Кто за тебя пойдет замуж?». Помните, я говорил, что страшно выглядел? Много лет у меня не проходила эта белизна, и глаза… Она говорила: «Кто за тебя, за инвалида, пойдет замуж? И еще, плюс к тому, без высшего образования?». Это был тоже вопрос! – «Какая девушка пойдет за тебя замуж, если ты не имеешь высшего образования?».

Но тогда, вроде, мужчины были в дефиците вообще?

Но все равно, она так считала. Мама хотела, чтобы я жил богато, у нее были свои такие мечты. А мне нравились совсем другие девушки. И все-таки она меня склонила.

А как вашу жену звали?

Анна Семеновна.

А девичья фамилия?

Курник.

Какого года?



1928 года.

В Москве родилась?

Да, в Москве.

Два слова, буквально, о ее родителях, пожалуйста.

Отец – бухгалтер, а мать работала в столовой, только кем, я не знаю.

Ваша жена единственная дочь была?

Единственная дочь. Она была учительницей английского языка по профессии.

После свадьбы вы жили с вашими родителями?

Я мало жил, потому что моя работа была в командировке. Поэтому она жила у своей мамы, а я улетал. А когда я прилетал на 10 дней в Москву, то я жил там, с тещей. Потом я снова улетал на 3 месяца. Такая жизнь у меня была. Не то, что каждый день общаться, налетом. Прилетишь-улетишь, прилетишь-улетишь… такая работа была. Поэтому жилья постоянного и не надо было. А когда родилась дочка…

В каком году это было?

Она родилась в 1954 году.

А как ее назвали?

Стелла.

А, Стелла, это ваша дочь?



Моя дочь.

Я думала, что это дочка вашей сестры.

Нет, это моя дочь. А дочка сестры – Светлана. Разница между ними небольшая в возрасте. А моя дочка 1954 года рождения. И когда встал вопрос, что семья у меня уже должна появиться, она беременна уже была, я тогда обратился в МАП, министерство авиационной промышленности. Там был отдел молодых специалистов. А поскольку, я уже кончил первый институт, МАИ, то я у них числился. Я попросил, чтобы мне дали работу в любом городе с жильем. Почему? – Сестра подрастала. Она должна уже была становиться тоже невестой, а я не мог там жить, квартира очень маленькая в Черкизове. Я не мог претендовать. А жить у тещи я не хотел, потому что коммуналка, темные комнаты. То есть я не видел никакой перспективы. Я же взрослый уже был. И она пошла мне навстречу, начальница, и дала мне перевод. И я переехал в город Рыбинск, тогда город Щербаков назывался, получил должность начальника климатического цеха на заводе «почтовый ящик 30».

Семья с вами тогда уже была?



Не смогла она переехать. Я приехал туда летом 1954 или 55-го года. Я переехал туда ,на этот завод, занял свою должность начальника, получил хорошую квартиру на берегу Волги, прекрасную двухкомнатную квартиру. Мама приехала. Я ничего с собой не взял, кроме маленького чемоданчика. Она купила мне мебель, прожила со мной месяц. Все было, вроде, неплохо. И 26 октября родилась дочка. Жена родила и после родов загремела в больницу, инфекционную, что ли, не помню. Мне только было сообщено, что она не может приехать, потому что она лежит в больнице. А я очень хотел увидеть свою дочку. Я попросил у директора завода разрешение и на пару дней из Рыбинска на поезде приехал в Москву. Когда я пришел в больницу, там был карантин, не пускали. А я же хотел увидеть. Ну, что мне делать? Я хочу увидеть своего ребенка. И я вижу, что меня не пускают официально. Но я вижу, что делают врачи: они входят в вестибюль этой больницы, подходит, становится, сестра подходит сзади, берет его пальто, вешает. Снимает халат, подносит халат. Он все это берет в руки и идет. А я уже имел записку, где указаны палата, этаж. И я решил: «А чем я хуже?». Я тоже вошел, стал. Она подошла, сняла с меня пальто, дала халат мне в руки, я чепчик одел. Это было под Новый год, 1955 года. И вот, я иду. Но я был молодой. Я взял вот такую фляжечку с вином «Кагор». Но где мне увидеть ребенка? Когда я пришел в палату, ну, там тяжелобольные женщины все были, там разные болезни, все были ошарашены. Они думали, что я врач. Я ничем не отличался: надели на меня колпак, халат – и я врач. А когда я шел по коридору, тоже никто не обращает внимания: там многие врачи ходят. Я шел смело, ровно. Поскольку Новый Год, я хотел всех поздравить. Они плакали все там, страдали. А увидев мужчину, женщина остается женщиной в самый критический свой момент. Они забыли, что они больны, они забыли все. А я вытащил эту бутылку, спросил: «Есть из чего выпить?». А у них было, куда они сцеживали молоко из груди. Я разлил из бутылки на 6 человек, выпили. Ну, настроение хорошее. Давай, еще по одной? – Давай, еще. Я не понимал, что я делаю, я плохо сделал. Мы разлили и еще выпили. А потом я говорю: «Ты вызови сестру. Где дети? Я хочу увидеть ребенка». Она вызвала сестру, ну, там кнопочку нажала. Она обалдела, говорит: «Нельзя туда входить!». Я говорю: «Ладно, через стекло, через дверь стеклянную». Я пошел за ней. Она зашла туда ,где детишки эти лежат, взяла эту завернутую куколку, поднесла ее к стеклу. У меня был фотоаппарат, и я через стекло ее снял. Есть эта карточка. Так я увидел. Потом, когда я ушел, ночью вызывали всех врачей. Этим же все женщинам, которые недавно родили, они же выпили по 2 рюмки, всем им стало плохо потом. Там был такой шмон! Но ни одна не продала. Они страдали, их спасали. Потом, когда мне рассказывали, я сообразил, что я наделал! Они больные, к ним совсем нельзя, а тут еще выпили. И пошло, и поехало. Они никак не могли понять, почему в этой палате сразу всем плохо стало. Всю свою жизнь я попадаю в какие-то неординарные ситуации.

Когда начались отъезды в Израиль, вы не собирались ехать? Мыслей таких не было?

Таких мыслей у меня не возникало, хотя уезжали мой двоюродный брат, двоюродная сестра, другая двоюродная сестра, вот эти Ира, которую мама взяла из Польши, ее братья. Брат уехал в Америку, потом меня агитировал, чтобы я уехал. У меня никогда не было мыслей покинуть Россию. Я даже не могу сказать, что меня удерживало. Я думаю, что это черта моего характера, принцип собачьей конуры: лучше, чем в своей конуре нигде нет. Наверно, так. Работал все время в одной организации и ни разу никуда не переходил. Живу здесь, родился здесь. И наверно, это ощущение, это чувство своего угла: плохо здесь, - но свое. Хотя я уже побывал и в Чехословакии, и в Финляндии 2 раза, и в Израиле уже был 3 раза, в Германии. Побывал, повидал, но чтобы там жить – нет. К товарищу ездил своему, в училище вместе учились во время войны, он живет в Германии. Я специально взял отпуск и поехал к нему в Германию, с ним повидался. Ходил с ним, общался. Не знаю, не могу объяснить. Я думаю, что эта черта постоянства, это есть моя суть. Одна волна, вторая, а я – как поплавок. Покачало, покачало, и я завис опять. Наверно, так. Хотя умом я понимаю, что мне неплохо было бы, я все-таки специалист. Ну, 5 лет, я, предположим, не работал, как многие. Ошивался бы, где-то зарабатывал. Кончился бы этот срок запрета, и он приехал. Специалистом и, может быть, неплохим был бы специалистом. И мама меня, тогда мама еще была жива, меня понимала. Я говорил: «Мама, может я перейду, тут напротив институт есть?». Она говорила: «Никоим образом! Ты что? Твоя жизнь замкнется: предприятие и дом. Ты придешь поешь, поспишь даже и пойдешь на работу. Мне не нравится, чтобы ты такой жизнью жил. А так, ты и по улице Горького иногда пройдешь, кого-то увидишь, посоветуешься, в кино заглянешь, еще что-нибудь. Ты живешь, а потом сюда, домой, приедешь». Она так думала. Теперь я понимаю, что она была права.

Когда мама умерла?

Мама умерла в 1980 году, когда в Москве должна была быть Олимпиада, Олимпийские игры.
4 кассета, 2 сторона
Москва стала освобождаться летом и готовилась к Олимпийским играм. Было тихо в Москве, свободно. И как-то мама мне говорит: «Знаешь что, сыночек, я хотела бы увидеть хотя бы все олимпийские объекты». Я говорю: «Хорошо». Я приехал чуть пораньше машиной, машина у меня еще была. Я ее посадил и провез по всем олимпийским объектам, разбросанным по Москве. Везде мы ходили. Она стояла, смотрела на эти подготовленные корпуса, эти стадионы – все было подготовлено, все уже ждало начала Олимпийских игр. А когда нужно было открывать Олимпийские игры, мне удалось, я не помню где, но я достал 2 билета на открытие. Мама сидела со мной и любовалась началом Олимпиады. Вскоре после Олимпийских игр она умерла. Она всегда говорила, что я хороший, говорила: «Я хочу жить только с тобой, не хочу жить с дочерью». Я говорю: «Тебе будет мешать моя жена, твоя невестка». Она говорит: «Нет, это ерунда. С тобой я справлюсь, а с дочкой - нет».

Скажите, для вас что-то значило, что где-то там существует Израиль? Что его создали?


Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Я рабцевич Петр Рувинович (Рабинов Ерухим-Фишель Рувинович), родился 25 мая 1923 года, в городе Дрогичине, Брестского воеводст
interview -> Марк Григорьевич Голуб дал мне свое подробное жизнеописание, я задала ему только те вопросы, которого в этом жизнеописании нет
interview -> Интервью с Деборой Яковлевной Авербух
interview -> Интервьюер Жанна Литинская
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> 1-я кассета, 1-я сторона
interview -> Я провожу интервью с Джеммой Моисеевной Гринберг

Скачать 424.5 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница