Сергей дацюк



страница17/27
Дата09.08.2019
Размер2.2 Mb.
#127692
ТипРеферат
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   27

Наука и религия

Вера как таковая является довольно широким представлением, описывающим отношение адекватности мышления и внешней мышлению реальности. Внешняя мышлению реальность допустима к любой произвольной идеализации — религиозной или научной. Собственно поэтому, во-первых, мы говорим о религиозной вере, которая приобрела в своей идеализации онтологическое содержание Абсолюта за пределами Мира (Бог или Внемирность, упорядочивающие Мир) и способы упорядочивания его отношений с Миром.

Во-вторых, мы говорим о научной вере, которую полагает разум в процессе идеализации своего специфического Абсолюта и специфических отношений к этому Абсолюту — объекта и объективной реальности Мира. Наука основана на вере в объективную реальность и действительность Мира, на вере в возможность познания разумом этой объективной реальности, на вере в возможность изменения действительности Мира и на отрицании действительного знания о Внемирности (на невере во Внемирность). Знание — более сильная вера, чем религиозная, но при этом ограниченная Миром. Возможность рассматривать знание как веру лежит, однако, вне онтологии самой науки.

Наука перенимает онтологический подход религии, но меняет при этом ее онтологические основания и способы онтологизации, становясь к ней в онтологическую оппозицию: 1) основания Мира внутри, а не вне его; 2) мир преобразовывается достоверным и практически проверяемым знанием, а не верой; 3) человек — продукт природной эволюции и общественных отношений; 4) человеческая этика имеет человечески-рациональное происхождение, а не божественно-иррациональное.

Конфликт науки и религии возникает из разных онтологических оснований и способов онтологизации их веры. В своем развитии наука в отношении с религией прошла три этапа: 1) синкретический; 2) конфронтационный; 3) компромиссный.

Синкретический этап был связан с развитием науки внутри религии, победившей теорию и практику мистики и магии, где протоформа науки собственно и возникла. Религия, получившая протонауку в наследство от мистики и магии, сумела дать ей возможность осознать себя как нечто отдельное и независимое от самой религии.

Конфронтационный этап был связан с осознанием наукой себя как имеющей особое видение мира, устанавливающей специфическое к нему отношение, связанное с отрицанием существования Бога и божественной предопределенности мира.

Компромиссный этап характерен для последнего времени, когда наука и религия заключили компромисс о невмешательстве в онтологии друг друга и о сотрудничестве в области общих интересов.

Можно по-разному оценивать хронологические рамки того или иного этапа — этим пусть занимаются историки науки. Нас в данном случае интересует суть такого изменения науки.

Синкретический этап науки характеризовался тем, что сложное представление об онтологии мира, его первопричине, цели и способах организации впервые возникает внутри религии, которая сама приходит на смену языческим мифологическим верованиям, мистике и магии, оказавшимся недостаточно сложными для интерпретации не столько природных явлений, сколько социальных. Именно необходимость упорядочения социальных явлений в значительной степени порождает замещение религией языческой мифологии, мистики и магии.

Возникновение сложных социальных организаций человеческого общества, развитие экономики, появление первых технологических приспособлений вынуждают область религии, занимающуюся знаниями, выделиться в отдельную сферу. Продолжающая претендовать на право быть единственным источником онтологических представлений, единственным производителем и хранителем знаний, религия сопротивляется становлению науки. Однако именно такое сопротивление позволяет науке выработать онтологию своей деятельности, свой особый подход (метод), свое видение перспективы, свою этику и стать достойным конкурентом религии.

Лучшие годы науки, а ими смело можно называть XIX и XX века, связаны именно с конфронтацией науки и религии. Именно конфронтация, как это сегодня ни кажется странным, создавала то напряжение конфликта, которое двигало науку семимильными шагами вперед. Конфронтация науки и религии проникала на все уровни человеческой жизни — в национальные и международные политику и экономику, в государственное программирование-проектирование-планирование, в деятельность корпораций, вовнутрь индивидуальных и групповых мотиваций различных социальных структур. Мало того, конфронтация науки и религии была основой структуры духовного пространства всего человеческого мира.

В XX веке наука становится безусловным лидером внутри процесса конфронтации с религией. Во-первых, именно наука теперь является основанием духовной сферы или духовного пространства, где происходят самые важные преобразования в жизни человечества, в то время как религия выполняет реакционную роль ограничительной критики. Во-вторых, наука становится монопольным производителем фундаментальных представлений и знаний, которые превращаются в основную производительную силу. В-третьих, наука становится основой системы мотиваций во многих человеческих обществах, в то время как религия производит очень незначительную часть системы мотиваций.

Однако в том же столетии происходят ряд общечеловеческих событий, которые ставят перед наукой серьезные проблемы развития: 1) первая и вторая мировая война и применение научных средств убийства, приведшие к огромным человеческим жертвам; 2) разработанное и примененное ядерное оружие, которое впервые порождает возможность гибели всего человечества по собственной воле при использовании достижений науки; 3) неудачи экспериментов по созданию социального обустройства мира на основе научного подхода, приведшие к огромным человеческим жертвам; 4) бурное развитие техники и технологии на основе научных подходов способствует освобождению людей от тяжелого труда, появлению доминирования потребительских мотиваций и рабскому подчинению человека технике и технологиям; 5) усиление интереса к мистико-магическим знаниям и практикам, который науке так и не удается удовлетворить.

Одними из первых ренегатов от науки становятся ученые, оказавшиеся внутри масштабных социальных конфликтов, где были использованы достижения науки. Именно они первыми выступают за моральные ограничение науки средствами религиозной этики, начиная с середины XX века. Так впервые конфронтация науки и религии сталкивается с попытками своего ограничения. Религия как более слабый конкурент, использует неудачи науки для восстановления своей силы и своего влияния.

К концу XX века, по сути, оформляется компромисс науки и религии. Религия постепенно отказывается от публичного обвинения науки во многих грехах, в которых она обвиняла ее ранее, берет на вооружение ее достижения, все чаще вступает с наукой в доверительный диалог по многим вопросам. Наука начинает доказывать существование Бога научными средствами, публично признает роль религии не только в гуманитарной, но и в естественной сферах науки. Конфронтация между религией и наукой сходит на нет — так начинается компромиссный этап в их отношениях.

Наступление компромиссного этапа в отношениях науки и религии совпадает с разворачивающимся кризисом в самой науке. Наука постепенно теряет темп преобразований экономической и социальной жизни в тех обществах, которые использовали ее наиболее интенсивно. Наука сама все более превращается в религию — поклонение научной истине в чрезвычайно ритуализованной форме, формирование научных конфессий, борьба с научной ересью и еретиками и т.п. Неспособность науки осознать свой собственный кризис, отказ от революционных преобразований внутри себя порождает уход науки из духовной сферы. В духовной пустоте, не будучи способными, как раньше, осваивать позитивные мотивации познания истины, люди все больше проваливаются в потребительский мир.

Наука начинает терять монополию на производство фундаментальных представлений и знаний, которые составляют основную производительную силу человечества. Как следствие этого в мире начинается увлечение магией и мистикой — по крайней мере, мистико-магическая фентези почти полностью замещает собой научную фантастику. Так у науки и религии появляются общие враги — потребительский мир и мистико-магическое сознание, и общая неспособность — к преобразованиям и воспроизводству духовного пространства.

Наука все чаще обращается сегодня за помощью к религии. Однако религия не является ни той сферой, которая может спасти науку от кризиса и подсказать ей выход из сегодняшнего тупика, ни той сферой, которая снова может служить оппонентом науки. У науки появляется новый оппонент, который может изменить ее веру и вскоре стать ее серьезным конкурентом, — конструктивизм.

Научная вера в объективную реальность Мира и в способность разума к ее познанию постепенно утрачивается. Все больше о себе заявляет конструктивизм как вера во множество реальностей Мира и Внемирности и в способность интеллекта к их постижению. В каком-то смысле это возвращение на новом уровне к вере многих религий, где выход за пределы видимого Мира являлся частью онтологических оснований. Однако этот вопрос относится к онтологическим пределам науки, которые мы будем обсуждать далее.



Наука, разум и интеллект

Итак, от магии наука взяла теоретико-практическое отношение к миру, а от религии наука взяла онтологический подход к миру и последовательную онтологизацию36 внутри избранного онтологического подхода.

Однако подлинная наука возникает, как способность разума устанавливать единство опыта и мышления в структурированной через целостности вещей реальности, рационально преобразуя вещи-в-себе в объекты, трансцендентальные единства мышления и опыта. Объект — продукт разума и основание его исследовательской деятельности. Опыт, структурированный на объекты, впервые оказывается доступным разуму для исследования, систематизации и использования для усложнения самого опыта, различая теперь природное (естественное) и человеческое (искусственное) содержания.

Наука развивает разум как ведущую способность человека к преобразованию мира посредством истолкования и опытного использования материи, сил и отношений этого мира. Научаясь организовывать и использовать опыт и эмпирическое мышление, наука создает своей особый подход, который выражается в объективности и в методе. Эмоции и эмоциональное мышление интересуют науку с точки зрения достижения объективности и чистоты метода за счет минимизации эмоциональной субъективности, а также как собственно предмет исследования человеческой психики в психологии.

Однако по мере того, как разум осваивал опыт все глубже и глубже, опыт становился все сложнее. Вначале чувственный опыт был дополнен опытом, получаемым при помощи усилителей чувств (например, телескоп усиливает зрение в астрономии). Затем опыт оказался вообще за пределами чувственных аналогий: физика микромира одна из первых сталкивается с принципиально иным концептуальным опытом. Другие науки все так же постепенно начинают сталкиваться с выходом за пределы чувственных аналогий и приобретением особого — концептуального опыта. Наука первоначально все еще пытается следовать представлению об обобщении опыта, хотя, начиная со второй половины ХХ века уже и отличая принципиально две разные ситуации: 1) описание чувственного опыта (верификация); 2) подтверждение концептуальных гипотез специально построенным экспериментом (фальсификация).

Однако наступает момент, когда ситуации верификации и фальсификации начинают пониматься уже в отрыве от чувственных аналогий вообще. Таким образом, не только фальсификация отрывается от чувственных аналогий, но и верификация тоже начинает пониматься как событие эксперимента, когда органы чувств или их усилители вступают во взаимодействие с внешней реальностью и предоставляют возможность для описания результатов этого эксперимента в том или ином концептуальном «языке». При этом возникает понимание, что событие эксперимента верификации может быть проведено за пределами органов чувств или их усилителей, то есть с иными начальными условиями и произвольной последующей концептуализацией описания результатов такого эксперимента. Так возникает конструктивное представление о различии верификации и фальсификации безотносительно к чувственным аналогиям как чисто позиционном разграничении — что происходит вначале, а что потом: 1) верификация «событие—концептуальное описание»; 2) фальсификация «концептуальное описание—событие», где имманентное описание оказывается лишь особым способом ограниченным концептуальным описанием.

Когда чувственные аналогии изымаются из первоначальных условий обобщения опыта, сам опыт становится исключительно концептуальным, а это означает, что его объективность можно заменить более адекватной и сложной концептуализацией, где не будет ни объектов, ни оппозиций «опыт — мышление», «внешняя реальность — сознание».

Так возникает особый концептуальный опыт, все более неподвластный и непонятный науке, который вместо разума требует для своего постижения интеллекта. Подобно тому, как разум усложнял опыт, развивая рациональное его понимание, противостоя затрудняющим его понимание эмоциям, интеллектуальное мышление противостоит рациональному мышлению, развивая его творческий потенциал за пределами имманентного опыта.

Отношение разума и интеллекта является позиционным. Разум считает интеллект его, разума, особой способностью к творческому мышлению. В то время как интеллект считает разум находящимся в принципиально иной онтологической позиции — истолковательной — по отношению к занимаемой им конструктивной онтологической позиции. Само различение онтологических позиций возникает именно в связи с появлением иного способа онтологического отнесения — не отнесение к чему-то наличному (как у Хайдеггера), а отнесение к чему-то еще неналичному, еще только конструируемому.

Интеллект начинает с безосновательного заявления, что он больше не рассматривает себя как позицию разума или по отношению к разуму. Он не противостоит ни рациональному, ни оппонирующему ему иррациональному, его позиция суть конструирование и онтологическая реконструкция. Приписываемая ему позиция истолкования есть реализм и особое измерение самой реальности. Основание интеллекта — конструктивность, контрафлексия и контрарефлексия, концептуальная организация, многомерность, многопроцессность, то есть виртуальное мышление в его наиболее полном и последовательном осуществлении.

Позиция интеллекта не есть позиция наблюдателя, как это можно говорить о разуме в науке. Позиция интеллекта есть позиция конструктора Вселенной, осуществление принципа позитивной защиты сложности в его расширительном толковании как принципа негэнтропии вообще. Мы строим Вселенную из собственного усмотрения в буквальном смысле. Такого объекта как Вселенная не существует. Вселенная как глобальный объект теряет объектность, поскольку требует характеристик поля актуальности и степени трансструктурности, которые могут быть выбраны (усмотрены) только произвольно — как структурный континуум.

Интеллект — не разум. Разум истолковывает. Интеллект конструирует. Разум и интеллект различаются не просто типами процессов или продуктами своей деятельности, а онтологическими позициями отношения к миру. Разум истолковывает мир, интеллект конструирует мир.

Разум очень часто выдает себя за интеллект, таковым не являясь. Ведь не всякий человек обладает интеллектом по роду своей жизненной деятельности. То есть не всякая разумная деятельность является интеллектуальной. Интеллект суть способность мыслящей субстанции к производству новых представлений, а не только знаний, то есть интеллект суть сложное мышление, способное к адекватному усложнению самое себя понимание, способность к рефлексии и к развитию-усложнению мыслительной деятельности до контрафлексии и контрарефлексии, применение концептуальной апперцепции, а не только имманентной. Интеллект производит идеи вне определенной реальности, порождая эту реальность.

То, что сегодня можно прочитать в разных научных текстах про компьютеры, имеет к искусственному интеллекту очень отдаленное отношение. Большинство красиво называемых «искусственным интеллектом» компьютерных систем — не более, нежели «искусственный разум». Искусственный интеллект же с точки зрения научной рациональности — это способность отказа от поставленной задачи, перепостановка задачи и решение другой задачи.



Искусственный интеллект суть воспроизводство во внешней человеку технологии представлений об интеллекте и превращение ее в конкурирующую с человеком. С точки зрения такого подхода к искусственному интеллекту, человек не является венцом Творения, он всего лишь один из материальных носителей мыследеятельности, промежуточный носитель.

Целью искусственного компьютерного разума, ошибочно называемого искусственным интеллектом, являлось — истолковать человеческий язык, человеческие действия, хорошо притвориться человеком. Целью искусственного компьютерного интеллекта является — конструировать независимо от человека, конструктивно истолковывать и преобразовывать человеческие — язык, мышление, действия, предметный мир человека, его историю, его настоящее и будущее. В мироконструировании искусственный интеллект оказывается онтологически сопоставлен человеку.

Таким образом, наука, являясь безусловно рациональной деятельностью, оказывается заперта в пределах описанного ограничения самого разума уже не в отношении к опыту или эмоциям, но в отношении к интеллекту. Отказ науки от интеллекта в пользу разума — безусловно трагедия самой науки, но эта ее трагическая судьба не является катастрофой. Изначально сопоставленным интеллекту оказывается конструктивизм, и его судьба — быть продолжателем дела науки.



Наука и метод

Наука возникает как особый способ и подход к использованию мышления в процессе онтологизации и структурной организации опыта. Научно-методологический подход Томаса Эдисона, а не сверхъестественные прозрения и инуиция Николы Теслы представляют науку, по мнению самой науки. Ни интуиция, ни сверхъестественные прозрения ученого не обладают ни способностью к онтологизации, ни внутренней структурой, которую можно описать, скопировать и сделать всеобщей. Иначе говоря, интуиция и сверхъественные прозрения интеллигибельны, но не онтологибельны. Онтологибельность и структурируемость подхода как критерии научности, будучи в свое время осознанными как требования универсальности разума, порождают метод.

Г.П.Щедровицкий считал, что не метод происходит из науки как некоторые ее базовые подходы или принципы, а наука появляется из метода. Первоначально в истории человеческой мысли возникает именно метод. И уже внутри метода появляется задача получения знаний и возникает особая область производства знаний с особой онтологией объектно-предметного отношения к миру и особой исследовательской позицией внутри этой онтологии.

Давайте посмотрим цитату из «Википедии.ру» о методе:

«В структуру современного научного метода, то есть способа построения новых знаний, входят:

Наблюдение фактов и измерение, количественное или качественное описание наблюдений. В таких описаниях с необходимостью используются различные абстракции.

Анализ результатов наблюдения — их систематизация, вычленение значимого и второстепенного.

Обобщение (синтез) и формулирование гипотез, теорий.

Прогноз: формулирование следствий из предложенной гипотезы или принятой теории с помощью дедукции, индукции или других логических методов.

Проверка прогнозируемых следствий с помощью эксперимента (по терминологии Карла Поппера — критического эксперимента)…»

Прежде всего, как вы заметили, выше говорилось исключительно о научном методе, а не о методе вообще. В этом смысле традиционно метод противопоставляют научному методу как лишь одному из многих других.

Наука возникает как выработанные в теории и практике применения метода, то есть в методологии, ограничения: онтологические, эпистемологические и деятельностные (способа деятельности, ее позиций, средств, целей, процедур, продуктов и т.д.). Сам метод не связан жестко ни со знаниями, ни с онтологическими (в довиртуальной онтологии) ограничениями, ни с какой-либо ограниченной деятельностью.

То есть, чтобы понимать науку, нужно говорить не о самоинтерпретируемом в науке научном же методе, а о методе и методологии вообще — в онтологическом смысле, или как это можно сделать в системомыследеятельностной методологии (СМДМ)37 — в метаонтологическом смысле38. А это означает, что наука оказывается лишь конкретно-исторической формой накладываемых ограничений на методы. Причем эти ограничения методов, из которых возникает наука, что чрезвычайно существенно, производятся не из самого методологического подхода, а из онтологии — из предельных представлений, из фундаментальных допущений. Так метод повелевает наукой, а онтология повелевает методом. Однако понимание того, что онтология стоит над методом связано лишь с различением истолковательной и конструктивной онтологических позиций, сделанным в Теории Виртуальности (ТВ). Не всякая онтология повелевает методом.

СМДМ рассматривает метод как способ деятельностного выражения онтологизации внутри системной метаонтологии. Метод суть связка мыследеятельности и деятельности, на которой реализована методологическая метаонтология. Онтология в СМДМ не выходит за пределы метода, разве что в гипотетическом понятии «безопорное мышление». Таким образом, метод может быть понят исключительно внутри истолковательной онтологической позиции, даже если деятельность в СМДМ рассматривать в ее расширительном толковании, как процессуальную и не связанную ни с каким материальными носителями, средствами или целями.

Метод суть истолкование деятельности, которая затем может быть воспроизведена через истолкование уже наличного метода в повторной деятельности. Таким образом, в переходе деятельность-метод-деятельность мы имеем двойное последовательное истолкование (деятельности в методе и метода в повторной деятельности) и двойное последовательное истолковательное конструирование (метода согласно деятельности и повторной деятельности согласно методу).



Метод суть онтологизация, допустимая к структурированию, воспроизводству, повторению, копированию. Неструктурируемое и невоспроизводимое не является методологизируемым. Неонтологизированное суть недостаточно фундаментально понятое, чтобы быть методом. В тот момент, когда мы ввели в ТВ сильное различение онтологии с точки зрения онтологической позиции — «метод» оказался понятием недостаточно сложным.

Истолкование допустимо к представлению в методологизации. Однако конструирование это именно то, что метода не имеет ни с точки зрения первоначального создания наобум, ни с точки зрения последующего конструирования, которое не является воспроизводством, повторением, копированием. Ни один акт конструирования не является повторяемым или копируемым, поскольку не производится из позиции истолкования чего-либо ему предшествующего. Воспроизводство, повторение, копирование допустимо же лишь из позиции истолкования.



Конструирование изначально производится как разрозненные акты проб и ошибок, включая онтологические переходы между разными онтологическими позициями: конструирование, истолкование сконструированного, реконструкция, истолкование реконструкции и т.д. Более того, каждый шаг конструирования не является последовательным, поскольку последовательность шагов в конструировании может быть изменена. Отсюда в конструировании возникает представление о технологических процессах, как, например, рассмотренные выше технологические процессы апперцепций. В алгоритмизации поэтому принято различать последовательность и упорядоченность, где порядок суть лишь шаги, последовательность которых может быть изменена, разветвлена, каждый шаг может быть приостановлен для выполнения иного шага и вновь продолжен.

Так мышление, сопровождающее технологию, тоже начинает нас интересовать не с точки зрения метода, но его технологии. Поэтому контрарефлексивная нормировка39 — технология мышления. Сложные технологии требуют сложного мышления. Высокотехнологичные процессы требуют высокотехнологичного мышления.

В работе «Об онтологии» мы описывали подходы к онтологизации и реонтологизации, которые называли онтоаксиологемы. Можно ли сказать, что онтоаксиологизация имеет некоторый метод? Ни в коем случае. Онтоаксиологемы это суть некоторые общие ценности, общие принципы, которыми нельзя воспользоваться как набором шагов по достижению, например, очередной реонтологизации.

Требование к фундаментальной реонтологизации, например, что новая фундаментальная онтология должна быть более фундаментальной, то есть более простой и универсальной, не является методологическим. Это требование не является даже онтологическим, оно является онтоаксиологическим. Каждая новая фундаментальная реонтологизация это то, что принципиально не может иметь метода. А значит, метод является исключительно порождением истолковательной онтологической позиции. Метод является основой науки. Но метод в принципе не может быть применим за пределами истолковательной позиции вообще, и за пределами науки может быть применен гипотетически или в онтологической позиции, создающей иные ограничения, и сразу же оказывающейся внутри этих новых ограничений.

Более того, даже в науке существуют проблемы, имеющие неметодологизируемый характер. Например, до сих пор, нахождение простых чисел в математике является неметодологизируемой задачей. В науке такая проблема известна как проблема равенства класса задач, подлежащих решению за полиномиальное время (P)40, и класса задач, не подлежащих решению за полиномиальное время (NP)41. Проблема записывается так P=?NP. В Теории Виртуальности эта проблема проинтерпретирована как проблема невозможности установления равенства «классов», созданных из разных онтологических позиций.

Проблема P=?NP связана с вопросом о наличии неметодологизируемых задач, то есть нерешаемых средствами истолкования, в том числе рефлексивного, проблем. Сам факт наличия неметодологизируемых задач подрывает универсальность методологии. В этом смысле ТВ является онтологически неметодологизируемой теорией. Конструирование метода не имеет. Конструирование, задача типа NP, существует как подход «проб и ошибок» с последующим конструктивным истолкованием, которое является задачей типа P, сконструированной «наобум» «АВ»-модели.

Для одного и другого типа задач существуют пока слабо теоретически различаемые, но онтологически разные математики-логики-информатики — традиционные и конструктивные. При этом ни традиционная, описывающая тип задач P, ни конструктивная, описывающая тип задач NP, теории не могут адекватно-сопоставимо рассматривать в один и тот же момент P и NP. То есть формулировка проблемы между двумя онтологиями не может быть выражена в какой-либо одной онтологии. Более подробно — смотрите работу «Теория Виртуальности».

Методология весьма успешно, и не раз, производила предложение выходов из научных кризисов. Однако перед нами возникает вопрос — может ли метод или методология вывести нас за пределы науки? Может ли методология вывести нас в другие, сопоставимые науке, сферы интеллектуальной деятельности? Может ли методология предложить иные формы интеллектуального лидерства по отношению к науке, кроме самой себя?

И вот на этот вопрос мы вынуждены дать отрицательный ответ. Этот отрицательный ответ не касается ни конкретных форм существования методологии, ни ее носителей. Методология может пережить любое преобразование и впитать любые идеи, однако она не может преодолеть свою онтологическую истолковательную позицию, не изменяя своей сути, не изменяя своего названия. Методология может осуществить любую трансформацию науки. Но методология не способна противопоставить ничего самой себе, не изменяя суть самой себя и саму себя как номинированную и опознаваемую в социальной действительности.

Так конструктивизм оказывается за пределами не только науки, но и методологии. Предлагая в ТВ «структурное видение», семиозис, контрафлексивное и контрарефлексивное мышление, реконструкции существующих позиционных знаний, онтологику, различение структурного и лингвистического нормирований, конструктивизм отмежевывается не только от науки, но и от методологии.

Наука, техника, технология и инженерия

Наука суть конкретно-историческая форма социо-культурного удерживания позиций обследования и исследования по отношению к Миру в рамках очень ограниченной концепции объектно-предметного подхода.



Техника суть искусственно созданные, не существующие в природе, механизмы, приспособления и устройства.

Технология суть процессная совокупность и последовательность (порядок) операций достижения поставленной цели при помощи техники.

Традиционно считается, что техника и наука связаны, что развитие науки и техники происходит синхронно. Однако стремительное развитие вычислительной техники впервые вынуждает нас говорить об асинхронном развитии науки и техники. И это заставляет нас пересмотреть наше отношение к неразрывной связи науки с техникой.

Техника суть сложный объект, созданный как на известных науке принципах, так и на неизвестных. Чем более сложным является объект, тем больше неизвестных науке принципов там можно обнаружить. Накоплены огромные базы данных на этот счет, особенно в компьютерном программировании. Однако они пока так и не стали предметом особого разговора внутри науки. Эти проблемы больше интересуют технарей.

С самого возникновения науки между изобретателями-технарями происходит интересный спор. Изобретатели создают нечто, что работает иногда на непонятных принципах. Изобретатели говорят: «смотрите, работает». А ученые говорят: «поскольку это не научно, работать не должно». И так далее.

Почему это происходит? Поскольку техника имеет практическое применение, то мотив ее создания находится за пределами научных исследований, а значит, ее создание не всегда контролируется наукой. То есть при создании техники главное, чтобы она работала, а уж какие принципы там используются — научные или ненаучные — изобретателям не всегда интересно.

Основные показатели техники — производительность, надежность, экономичность, долговечность. Среди основных показателей нет и не может быть критерия — основанность на исключительно научных принципах. В этой связи научность техники является весьма относительным требованием, предъявляемым как бы извне самой техники. Это не означает, что техника должна быть ненаучной. Это означает принципиально другое — развитие техники может быть не связано с наукой, и техника в случае своего изобретения на неизвестных науке принципах может и должна предъявлять науке вызовы для своего последующего научного объяснения.

Различие техники и науки — в различии онтологических позиций: конструктивная онтологическая позиция у техники и истолковательная онтологическая позиция у науки. Конструктивные позиции в технике и в конструктивной теоретической деятельности существенно различаются по их осуществлению. Если мы что-то изобрели, и оно работает, то мы всегда сможем хоть как-то объяснить, почему оно работает. Но если мы построили теорию чего-либо объясняющую, то не факт, что эта теория будет работать, для ее проверки нужен эксперимент. В этом смысле техника имеет чисто конструктивное преимущество перед конструктивной же теорией.

Науку преимущественно развивает государство, технику и технологию преимущественно развивают бизнес-корпорации. Техника и технология всегда развивалась не менее интенсивно, нежели наука. В последнее время наметился принципиально иной подход — чисто конструктивистский — к развитию техники и технологии, которая явно опережает развитие науки. Некая техника или технология создается на основе не только науки, но и непосредственно не объясняемых или объясняемых постфактум подходов и принципов. Если такая техника и технология эксплуатируется успешно, то подходы и принципы задним числом как-то наукой объясняются. Однако следующий технико-технологический шаг развития не связан с такими объяснениями и является снова принципом или подходом наобум, который снова в случае своей успешности задним числом объясняется наукой.

Несмотря на связанность и похожесть — техника и технология онтологически различные явления. Если техника может быть понята и объяснена наукой внутри объектной нормативной онтологии, то технология должна быть объяснена внутри процессной нормативной онтологии. В ТВ, как мы уже показывали, апперцепция объекта выражена как технологический процесс. И именно на технологическом процессе в семиозисе ТВ развернута объектная нормативная онтология. То есть, чтобы даже иметь адекватное представление об объекте, нам пришлось использовать онтологию процесса. При этом онтологизация процесса в ТВ только частично является объектной, а концептуальные позиционные процессы являются чистыми необъектными процессами.

В отличие от техники, которая пока суть исключительно имманентна, технологии должны быть описаны как имманентные (технологии-наобум, изобретательство) и концептуальные технологии (например, нанотехнологии). Конечно, нужны и те, и другие. Однако изобретенные или концептуально предположенные технологии нуждаются в их обязательной онтологизации перед их широким социальным применением. Если же изобретенная технология выходит за пределы эпохальной онтологии, то это означает необходимость реонтологизации, то есть создания новой онтологии для таких технологий. Так мы начинаем различать актуальные технологии, которые естественное содержание заменяют искусственным, и виртуальные технологии, которые естественное и искусственное содержание как очевидное заменяют инаковым.

Онтологизация суть не просто философское требование онтологического осмысления технологии перед лицом праздного любопытства философов. Онтологизация не является избыточным требованием человеческой цивилизации перед лицом возможного вступления в контакт с пришельцами человеческой цивилизации. Онтологизация является требованием перед лицом фундаментально-развитых технологий, в своей практике уже выходящих за пределы антропоцентричных представлений, — например, компьютерная технология виртуальной реальности, сеть Интернет как социальная технология или технологии квантовой физики. В тот момент, когда сама технология выходит за пределы антропоцентричных представлений, онтологизация становится единственным способом понять саму технологию и овладеть ее сутью, чтобы она бесконтрольно не овладела нами.

Так понятая технология позволяет увидеть и фундаментальные уязвимости технологии и сопровождающего ее мышления: 1) онтологическая уязвимость, то есть отсутствие онтологизации технологии, которая овладевает нами без понимания ее сути, без прогнозирования ее путей развития, становящегося для нас стихийным; 2) неадекватное выделение структур реальностей (или позиций в мышлении), которые связывает технология (неадекватная предметность технологии или дирекциональности мышления); 3) неадекватное структурное нормирование каждой из этих реальностей (или содержательности позиций в мышлении), то есть неадекватное нормирование связности и размерности (неадекватное объектно-атрибутивное содержание технологии или внутренней связности-размерности позиций мышления); 4) неадекватное установление пошагового отношения разных реальностей (или позиций мышления) с точки зрения нормированного их взаимодействия (неадекватный алгоритм технологии или сопровождающего ее мышления).

Так понятая технология, которая пока не выступает в качестве отдельной от науки и от техники сферы человеческой деятельности, должна быть осмыслена внутри процессной нормативной онтологии с учетом вышеизложенных фундаментальных уязвимостей.

В этом смысле мы должны принципиально пересмотреть понимание инженерии. Традиционно считается, что инженерия это область человеческой деятельности, где наука и техника применяются для решения конкретных проблем и задач человечества. Однако здесь и возникает ощущение попытки науки выдать инженерию за исключительно область своего собственного применения, что лишь частично соответствует действительности.

Инженерию следует понимать иначе — это область решения конкретных проблем в той или иной реальности (реальностях) деятельности человека или искусственного интеллекта, которая лишь частично является научной. Эта частичная научность означает не только то, что какое-то найденное решение проблемы, доказавшее эффективность своего применения, может иметь научное объяснение постфактум, да и то приблизительно, но оно также может не иметь научного объяснения не только сейчас, но и в будущем.

Существуют инженерные решения, которые вообще не относятся к онтологии науки — особенно это касается решений проблем, связанных с сопровождением или управлением процессами, с которыми наука принципиально работать не умеет. И, конечно же, инженерные решения на стыке принципиально разных реальностных сред могут быть исключительно конструктивными и принципиально не могут быть не то что объяснены, но даже и восприняты наукой.

Таким образом, инженерия лишь отчасти являясь научной, в своей онтологии оказывается исключительно конструктивной творческой деятельностью, имеющей изначально разные нормативные онтологии — объектную, процессную, структурно-континуумную. Можно даже утверждать, что ненаучные сегодня нормативные онтологии — процессная и структурно-континуумная — вошли в инженерию давно, а наука их так и не приняла.

Наука как институт

Мы рассматриваем науку как институт, отличающий себя от государства и бизнес-корпораций, хотя наука также существует и как сообщество ученых, цех или корпорация. Если наука как институт связана с выполнением определенных социальных функций по отношению к производству, классификации, распространению и замене знаний относительно целей государств или бизнес-корпораций, то наука как корпорация связана с выполнением социальных функций применительно к профессиональному сообществу ученых и отношениям, которые возникают между его членами, а также между ними и другими корпорациями в вышеописанных процессах относительно знаний. Здесь мы остановимся на институциональных особенностях науки.



Наука как институт означает три взаимосвязанных аспекта:

1. Целеполагание и управление.

2. Структурирование (тансономия наук) и организация.

3. Финансирование.

Самой серьезной проблемой для науки всегда было целеполагание: как и куда развивать науку? В ХХ веке было три случая мирового научного лидерства — Германия 30-40-е годы, СССР — 60-70-е годы, США — 80-90-е годы. Все эти случаи мирового научного лидерства были связаны с сильными целями мирового уровня, которые ставили соответствующие государства как цивилизации. Возникновение научного мирового лидерства в ХХ веке было обоюдным корпоративным процессом: ученые предлагали новые мощные теоретические представления, а государства ставили их на службу своим цивилизационным целям; и наоборот, государства объявляли сильные цели, и ученые под эти сильные цели предлагали не менее мощные теоретические концепты для реализации на практике.

Как бы мы ни относились к свободе творчества и как бы ни критиковали государство — непреложным фактом ХХ столетия является тот, что лидирующее развитие науки является производным от сильных целей государства и в значительной степени принудительным для ученых, даже если принуждение, как в случае США, имеет характер мотивации материальной выгоды ученых. Если ученые в своей научной деятельности не имеют поставленной вне науки цели, их интерес может быть как угодно оторванным от действительности, мелким и ограниченным рамками любознательности.

Когда сильные цели государством не ставятся, новые мощные научные представления не вырабатываются и наука на одних лишь мотивах «любознательности» и «служения истине» интенсивно развиваться не может. Таким образом, наука является только относительно свободной в производстве теоретических представлений, которые однако содержательно зависимы от целей государства. Кроме того, сами мотивации ученых создавать те или иные мощные концепты тоже зависимы: сильные цели сильнее мотивируют ученых. Конечно же, отдельные ученые и отдельные научные открытия могут происходить и в государствах-странах со слабыми целями, но это всегда будут исключения, которые не порождают ни научную среду, ни процессы институционального развития науки.

Казалось бы, в связи с гигантским ростом бизнес-корпораций, некоторые из которых сильнее, чем многие государства, у науки появился шанс на развитие внутри принципиально других источников целеполагания и финансирования. Однако бизнес-корпорации заинтересованы, прежде всего, в товарно-продуктном развитии науки, то есть в таком развитии, которое создает рыночные товары. Рыночные товары это, прежде всего техника, технологии и ноу-хау. Все, что не имеет товарно-продуктного выражения, бизнесу не интересно. Наука на службе у бизнеса оказывается прикладной и далекой от фундаментального развития, весьма сильно искривленной в сторону технизации, технологизации и товарно-продуктного выражения.

Таким образом, к эффективному для науки целеполаганию, достигающему онтологических глубин, оказываются способны только государства, имеющие фундаментальные цивилизационные притязания. Ни бизнес-корпорации, ни государства со слабыми целями, ни какие иные негосударственные и небизнесовые образования — религиозные или гражданские — не способны к достаточно сильному целеполаганию и соответственно достаточно мощному финансированию науки.

Отсюда мы делаем вывод — наука не способна к собственному масштабному и ресурсообеспеченному целеполаганию. Не только развитие, но и само существование науки зависимо от целеполагания государств, бизнес-корпораций, религиозных или гражданских структур. Самые сильные целеполагания — у государств внутри цивилизационных стратегий. Сегодня в мире есть не только государства, которые никогда не имели и не имеют науки, но даже государства, которые по тем или иным причинам отказались от финансирования науки, где наука умирает или уже умерла. Если процесс продолжится, то мы будем иметь лишь несколько государств в мире, которые так или иначе очень вяло финансируют науку42.

Прежде всего, сегодня потеряла привлекательность фундаментальная наука — как с точки зрения целеполагания государств, так и с точки зрения мотивации отдельных ученых, учитывая то, что бизнес никогда не был заинтересован в финансировании этой части науки. Сегодня в науке изучается не то, что обещает прорыв знаний, а то, что модно и что можно использовать для приобретения известности, власти и денег. Наука стала умным приложением к власти, деньгам и популярности.

Если раньше мы могли говорить о бескорыстном ученом, которого интересуют прежде всего знания, то нынешнее общество потребления, воспроизводящее доминирование потребительских мотивов над всеми другими мотивами внутри иерархии так называемой «пирамиды Маслоу», не оставляет никаких шансов даже появиться такому бескорыстному ученому, не говоря уже о том, что он может выжить в таком потребительском обществе, занимаясь наукой.

С этими процессами связана организация науки. Управление своей собственной организацией со стороны науки возможно тогда, когда наука производит новые теоретические представления, либо соответствующие сильным целям государств, либо обгоняющие слабые цели государств, корпораций и иных социальных образований, стимулируя их тем самым к постановке сильных целей, если такая задача поставлена самим слабым государством. Сегодняшние теоретические представления науки столь же маломощные, как и цели государств или корпораций, ее финансирующих.

При этом происходит мало заметный процесс детеоретизации науки: превалирование научных прикладных и технологизированных исследований над теоретической деятельностью. Внутри этого процесса на службе у слабых государств и озабоченных прибылью корпораций наука перестала быть способной управлять организацией знаниевой деятельности.

Сегодня уже не знания диктуют, как организовывать их получение и развитие, а наоборот, государства и бизнес-корпорации диктуют, какие именно знания нужны, и как должно быть организовано их производство. Иначе говоря, внеинституциональное организационное развитие науки за пределами представлений чиновников и бизнесменов невозможно.

Другие кандидаты на роль организатора науки тоже не смогли себя проявить. Довольно долго у философов была иллюзия — философия, дескать, это основа науки, но не наука собственно; философия находится как бы над схваткой государства, бизнеса и чистой науки. Однако философия не смогла отстоять свою собственную институционализацию. Точно так же свою собственную институционализацию не захотела производить методология. Здесь мы имеем в виду системомыследеятельностную методологию43, которая ближе всего приблизилась к институционализации, но так и не смогла стать ни в позицию сильного целеполагания по отношению к государству, ни в оргдеятельностную позицию по отношению к науке.

Собственно поэтому претензии философии или методологии быть над схваткой являются чисто умозрительными. Философы или методологи могут мыслить себя вне науки сколько угодно, но это пока они не сталкиваются с институциональной действительностью. Философия или методология не могут являться отдельными от науки институтами, а потому даже если они могут себе позволить некоторые чисто мыслительное превосходство над наукой, то никакую внешнюю институционально-организационную позицию по отношению к науке они занять не в состоянии.

В настоящее время наука переживает кризис, связанный с переходом к экстенсивной детализации знаний, с доминированием технологических инноваций для бизнеса и государства. Этот кризис науки имеет скрытую форму, о нем говорят только затем, чтобы его отрицать или не видеть в нем особой трагедии. А ведь детализация научных исследований, развитие прикладных исследований и технологизация науки вовсе не являются полноценным развитием науки. В этом смысле развитие науки потеряло фундаментальность: диктат государства и бизнес-корпораций это вынужденная форма замещения собственной невозможности науки к фундаментальному развитию на возможность развития того, что требуется. А требуется всегда понятное чиновникам и интересное для бизнеса.

Очень важно понять причину кризиса науки — не только государства и корпорации начали диктовать свои слабые цели, но и наука перестала предлагать достаточно мощные теоретические представления, чтобы они могли заинтересовать государства и корпорации. Здесь мы имеем по сути два взаимосвязанных кризиса: 1) отсутствие достаточно сильных целей внутри новых цивилизационных стратегий; 2) отсутствие новых достаточно мощных теоретических представлений в самой науке. Когда мощные теоретические представления не производит наука, то диктовать свои зачастую более слабые цели и сопутствующие им представления начинают государства и корпорации. То есть кризис науки не просто институциональный — мы имеем дело с онтологическим кризисом развития науки и человеческой цивилизации вообще.

Наука вступила в полосу институционального кризиса, который напрямую связан с кризисом отсутствия новых мощных цивилизационных стратегий. И причина этого — именно в ограниченной картине Мира, причем ограниченной является не какая-то картина Мира, а само представление о «картине Мира». Дальнейшее интеллектуальное развитие связано с выходом за пределы все и всяческих картин Мира — в новые «конструкции Мира и Внемирности». Прорывы в теоретических представлениях возможны за пределами науки — в конструктивизме, и только они могут дать толчок к развитию, в том числе и науки. Появление новых цивилизационных стратегий связано с появлением принципиально нового онтологического направления интеллектуальной работы, то есть конструктивизм требует новых цивилизационных стратегий на своей онтологической основе.

Наука как цех или корпорация ученых



Наука как цех, корпорация или сообщество ученых означает три взаимосвязанных аспекта:

1. Идентификация, самоопределение и признание.

2. Корпоративная этика.

3. Конкуренция с другими корпорациями в условиях рынка.

Самоопределение в науке происходит в той или иной сфере и рационально-деятельностной позиции как «Я — исследователь», «Я — систематизатор», «Я — популяризатор» или «Я — теоретик». То есть самоопределение связано с рационально-интеллектуальной позицией, выраженной в типе деятельности, имеющей онтологическую природу.

Самоидентификация в науке происходит через содержательное отнесение к той или иной области знаний, имеющей корпоративное выражение, например, «физика это то, чем занимаются физики». Самоидентификация может также быть произведена в такой теме, в таком предмете или даже в таком объекте или вне объектов, в такой теории или концепции, которые не признаются корпорацией ученых. Тогда это будет некорпоративная идентификация, что равносильно квазинаучной идентификации.

Самоопределение и самоидентификацию следует отличать от корпоративного определения и корпоративной идентификации. То есть мало самоопределиться в науке как «Я теоретик», необходимо еще корпоративное определение «Он теоретик». Точно также мало самоидентифицироваться с какой-либо областью знаний, необходимо, чтобы ученого идентифицировали в связи с этой областью знаний его коллеги. Определение и идентификация в коллективе ученых происходит по принципу большинства социальных групп «свой — чужой» с заключением социального контракта через целый ряд традиционных ритуалов науки. Самоопределение и самоидентификация, с одной стороны (со стороны ученого), и определение и идентификация, с другой стороны (со стороны корпорации ученых) являются связанными.

Таким образом, самоопределение в науке может не соответствовать определению, самоидентификация — идентификации. Самоопределение и самоидентификация познающего индивида в науке это лишь пассивная заявка на доступ в корпорацию ученых. Однако сам доступ в корпорацию связан не столько с самоопределением и самоидентификацией познающего индивида, сколько с внешним для него корпоративным определением и идентификацией, а также наличием желания ученого быть признанным корпорацией ученых.

Признание в науке происходит через научную степень как, прежде всего, корпоративное, а затем и институционализированное признание. Научная степень есть не столько институциональное, сколько именно корпоративное внешнее определение. Соблюдение знаниевых правил и процедур, а очень часто и научная ценность работы, при получении ученой степени являются формальными. А вот выполнение корпоративных ритуалов на самом деле более важно с точки зрения корпоративной идентификации «свой — чужой». Способ признания в научном сообществе — написание и защита диссертации, то есть квалификационной научной работы, которая должна содержать сообщение о некоторых новых знаниях, после которой присуждают ученую степень или квалификацию магистра.

Диссертация в настоящее время является сильно устаревшим способом представления и установления научной ценности новых знаний. Особенно в связи с появлением Интернет как среды независимого и открытого представления и оценки знаний и в связи с общемировой тенденцией сужения перечня тем, которые имеют характер военной или государственной тайны. Однако пока новый способ не найден, диссертация остается основным способом научного признания.

Несмотря на, безусловно, положительную роль, которую сыграла диссертация в деле развития науки, современное состояние такого способа представления и защиты научных знаний является упадочническим. Как только научное знание оказалось связанным с деньгами и властью, так сразу же диссертация оказалась товаром на рынке продаж. Мало того, даже когда диссертация не куплена, а написана автором самостоятельно, она чаще всего представляет собой в основном компиляцию и повторение многих уже известных знаний, и в лучшем случае — совсем немного новизны.

Давно существует такое понятие как диссертабельность, то есть потенциал диссертации быть защищенной. Еще на этапе тематизации через представление о диссертабельности осуществляется ограничение исследовательского поиска ученого. В связи с этим радикальный научный поиск зачастую идет вне диссертационной работы — через книги и публикации ученого, к диссертациям не относящиеся.

Чем меньше новизны в диссертации, чем осторожнее высказываются ее основные идеи, тем больше вероятность ее успешной защиты. Чем больше ссылок на тех, от кого зависит защита диссертации, чем больше сообщений о подобных исследованиях, тем более внушительной выглядит диссертация, и тем выше считается ее «научность». Наступает момент, когда по каждой теме количество ссылок и упоминаний о подобных исследованиях может быть больше любого допустимого объема диссертации.

В принятом описании структуры диссертации — актуальность, цели и задачи исследования; новизна и достоверность предложенных методов и решений; практическая и научно-теоретическая значимость; положения, выносимые на защиту; апробация работы и личный вклад соискателя; объём и структура диссертации — существуют явные противоречия, решение которых оказывается не в пользу эффективного научного поиска. Выбор между актуальностью и новизной зачастую осуществляется в пользу актуальности. Выбор между практическим и чисто теоретическим значением зачастую осуществляется в пользу практического. Апробация работы сводится к публикациям статей по диссертационной теме, объем которых в мире таков, что не позволяет быть в курсе всего, что происходит в очень специальной области некоторой науки, не говоря уже о некоторой науке в целом или о нескольких науках.

Средства установления ценности диссертации — наличие публикации, наличие оппонентов, отзыв ведущей организации, признание ученого сообщества (защита) — не позволяют эффективно устанавливать научную ценность: во-первых, из-за постепенного снижения интенсивности научного теоретического поиска, которое имеет общемировой характер, во-вторых, из-за корпоративной солидарности ученых перед неучеными, в-третьих, из-за круговой поруки внутри цеха ученых одной науки, в-четвертых, из-за появления теневого рынка обмена научного звания на деньги, а также иные товары и услуги.

Корпоративная шизофрения доводит ситуацию диссертационной защиты до полной парадоксальности — ученый должен защитить буквально ложное содержание, чтобы иметь возможность работать с истинным. Таким образом, двойные этические стандарты в науке кроются не в злокозненности каких-то отдельных ученых — они сокрыты в самом способе функционирования производства знаний.

Ученые превратились в самых обычных наемных рабочих умственного труда. Они больше не являются носителями специфической этики поиска знаний и беззаветного служения истине, каковыми они являлись в начале развития науки. Особый корпоративный дух творческого соперничества и преодоления тягот и лишений жизни тоже утерян. Мировоззрение ученых не является более универсальным — за пределами своей науки они чаще всего простые обыватели. Престиж профессии ученых утерян, и в постсоветских странах они имеют еще и явные признаки необеспеченности или даже бедности.

Актуальность научного поиска превращена в конъюнктуру, управляемую мотивом личной выгоды. Защита диссертации напрямую связана с конформизмом, отсекающим все принципиально новое. Круговая порука в отношениях между учеными стала этикой отношений с другими корпорациями.

Конкуренция науки с другими корпорациями — религии, бизнеса и государства — потерпела полный крах. Начинавшая свое дело в противостоянии с религией, наука сегодня с удовольствием устанавливает вероятность существования Бога. Начинавшая с отрицания материальной выгоды перед лицом служения истине, наука сегодня занята зарабатыванием денег на службе у корпораций. Начинавшая с попыток дистанцироваться от политической власти в процессе формирования концептуальной власти, наука сегодня оказывается на непосредственной службе у политиков.

Все вышеперечисленное — признаки корпоративного этического и духовного кризиса, ведущего к потере интеллектуального лидерства науки. Формальное интеллектуальное лидерство наука имеет только по инерции, однако она быстро утрачивает и то, что осталось. Сегодня пространство дальнейшего развития знаний полностью оказалось за пределами не просто тех или иных критериев научности, но за пределами самой онтологии науки.

В попытке изменить ситуацию в процессе перехода от монополии науки к конкуренции с конструктивизмом, нам нужны будут принципиально новые самоопределения, новые идентификации, новая этика интеллектуальной деятельности, новые принципы конкуренции.



Ограничения науки

Рассмотрев пределы науки как ее отличение от ненауки, мы теперь сосредоточимся на рассмотрении онтологических пределов науки. Традиционно к онтологии науки относится лишь то, что позволяет производить знание. Однако ограничения науки весьма редко относят к ее онтологии.

Мы сформулируем лишь пять ограничений, которые, на наш взгляд, имеют онтологический характер.

1. Онтологическая неадекватность или неонтологибельность науки. Кризис науки связан с размыванием ее онтологии и неспособностью справиться с этой ситуацией. Наука сама не в состоянии увидеть свою ограниченность и предложить иные онтологические подходы.

2. Навязчивая и ограниченная объективность науки. Наука может быть объективной во всем, кроме отношения к самой себе. Дело не в том, что ученым свойственно преувеличивать значение собственной науки и науки вообще — это скорее психологические аспекты избирательной объективности. В отношении границ науки объективность не является таким же критерием, каковым она является внутри любой отдельной науки. Раз мы говорим о границах некоторой области знаний, то мы говорим о том или ином объекте, а сравнение объектов — вне компетенции той или иной науки.

Более того, когда мы говорим о науке вообще, то объективность в принципе не является адекватным онтологическим подходом. Чтобы быть адекватной, объективность должна быть оценена извне самой объективности. Ни процесс, ни структурный континуум, будучи даже осмыслены в философии как альтернативные онтологизации, так и не приняты наукой в качестве научных нормативных онтологий. Иначе говоря, несмотря на то, что появились иные онтологизации, наука продолжает «копаться» в объектах и предметах.



3. Ограничение рациональной методологической научно-исследовательской позиции. Позиция науки исключительно рациональная истолковательно-исследовательская, а не в том числе интеллектуальная конструктивно-исследовательская. Наука находится исключительно в позициях обследования и исследования истолковываемого объекта, при этом формирование онтологической, методологической и теоретической позиций, оказывая существенное влияние на науку, находятся за пределами самой науки.

Наука в принципе не в состоянии занимать онтологическую позицию, поскольку ее онтология определялась не в ней самой, а в философии. Наука всегда держала дистанцию от философии, и даже кризис не вынудил ее изменить своей традиции. Наука сопротивляется онтологическому разговору о себе, то есть вообще проявляет неадекватность даже по отношению к имеющейся онтологической критике, поскольку вынуждена отстаивать имеющиеся онтологические основания — объектность Мира в пространственно-временной реальности.



Методологическая позиция в науке низведена до исключительно позиции научного метода исследования, и даже встречающиеся попытки рассмотреть иные методы и соответствующие им позиции — миф, веру, интуицию, экстрасенсорное восприятие, конструктивно-реальностный подход и т.д. — являются попытками использования источников недостоверных научных данных, но никак не конкурентными для науки способами методологизации.

Поскольку до сих пор теоретизация являлась деятельностью, сопровождающей научное исследование, ее не отделяли от собственно науки. В последнее время теоретическая позиция жестко отделилась от обследовательско-исследовательской позиции. Эти разные позиции и соответствующие им типы деятельности не просто принадлежат разным профессиональным сообществам, но оказались даже внутри страновой специализации: существуют страны, где занимаются теоретизацией и исследованием, и существуют страны, где занимаются только научным исследованием или даже просто обследованием по предписываемым извне методикам. И именно в таких странах наука влачит жалкое существование.



4. Ограничение институциональное. Наука познает лишь ту часть реальности, познание которой профинансировано, организовано, управляемо. Та часть реальности, познание которой не профинансировано, не организовано, не управляемо, является реальностью познавательного досуга ученого.

5. Ограничение цеховое или корпоративное. Наука познает лишь ту часть реальности, которая признается ученым сообществом как имеющая отношение к науке. Та часть реальности, познание которой не признается ученым сообществом как имеющее отношение к науке, считается реальностью самодеятельности ученого.

Конвенционализм — это основанный на соглашении ученого сообщества, часто ретроспективный, отбор наиболее удобных теоретически и самых успешных практически концепций и теорий, то есть способов выражения реальности. Конвенционализм принципиально не является онтологическим, то есть, не связан с определением границ реальности, исследуемой наукой. В то же время, цеховое или корпоративное ограничение имеет онтологический характер, то есть относится к самому определению границ реальности и не является конвенциональным.

Обратите внимание, что изложенные здесь ограничения не есть некие досадные недоразумения, которые, в конце концов, преодолеваются. Эти ограничения не есть нечто внешнее для самой науки. Они самые, что ни на есть онтологические ограничения, оказывающие существенное влияние, как на содержание науки, так и на психологическую атмосферу внутри нее.

Первое и второе ограничения порождают в научной среде два типа психопатологической неадекватности, которые поддерживается ученым сообществом в отношении своих членов: психопатологию избегания онтологизаций и психопатологию следования объективности.

Пример психопатологии избегания онтологизаций — «философия науки». Философы могли бы вести разговор об основаниях науки, если бы они оказались в особой онтологической позиции, то есть подвергли сомнению все и всяческие подходы не внутри науки, а в отношении самих фундаментов науки. Однако как только философия о науке становится «философией науки», она теряет способность вести онтологический разговор о науке. Чтобы говорить об основаниях науки, философия должна стать «философией извне науки».

Психопатология следования объективности проявляется как навязчивое стремление к объективности ученого даже там, где речь идет о границах объекта его науки, объектов всех наук или самой допустимости объектов. Пример психопатологии следования объективности — рассмотрение элементарной частицы в квантовой механике как актуального объекта, подобно тому, как любых объектов чувственно воспринимаемой реальности. Психопатология избегания онтологизаций в науке проявляется как навязчивое непризнание учеными любых иных онтологий, нежели та, в которой они работают.

Третье ограничение порождает в научной среде манию величия ученых-исследователей на фоне комплекса неполноценности представителей других типов деятельности. Методологи считаются в науке узкими специалистами, призванными упорядочить исследование и систематизировать его результаты; отношение к методологам — настороженное. Теоретики исследователями рассматриваются только с точки зрения обслуживания самого процесса исследования: «дайте нам теорию для исследования того-то и того-то». Популяризаторы и преподаватели с точки зрения ученых-исследователей вообще находятся за пределами науки. А уж философы науки — явно бездельники.

Четвертое и пятое ограничения порождают в научной среде два типа шизофрении — институциональную шизофрению и корпоративную шизофрению. Институциональная шизофрения проявляется как двойное сознание каждого ученого по отношению к институционализации собственных исследований: «одно нужно исследовать, но совершенно другое можно институализировать (найти деньги, создать структуру и управление процессом исследования)». Корпоративная шизофрения проявляется как двойное сознание каждого ученого по отношению к ученому сообществу: «одно является знанием, но совершенно другое может быть признано ученым сообществом». Постоянное удерживание в мышлении двойных стандартов создает шизофреническую ситуацию в каждом научном исследовании.

Ограничения науки проявляются также и в понимании ее целей развития. Онтологема цели науки является вариантной и проблемной.



Традиционная формулировка цели науки — полное описание природы. Однако мы попытаемся сделать расширенное выражение этой онтологемы: цель науки — исчерпывающе или достаточно полное описание или объяснение природы или Мира.

Как мы видим, у нас три способа выражения цели, соединенные через «или». Что они значат?

Исчерпывающее — означает абсолютно полное со всей детализацией. Достаточное — означает концептуально полное без детализации, которая в этом случае к науке не относится. Исчерпывающее предполагает существование науки в качестве бесконечно детализирующей Достаточность предполагает конечное существование науки и переход к иной сфере интеллектуальной деятельности.

Описание — суть истолковательное выражение в том или ином достаточно мощном языке (языках) эмпирического содержания. Объяснение — означает так или иначе теоретическое выражение и, как это показано в ТВ, — онтологическое обоснование. Описание исчерпывающее, объяснение достаточное, то есть описание суть бесконечная эмпирическая детализация, а объяснение имеет концептуальный предел самой позиции науки — исследовательской.

Природа суть окружающая человека среда, из которой исключено все искусственное, то есть созданное самим человеком. Мир суть концептуально-онтологическим образом понимаемая естественная и искусственная среда человека, поэтому со сменой концепции-онтологии меняется и представление о Мире. Таким образом, на что направлены усилия науки — на природу или Мир, зависит от представления о различии апперцептивного подхода науки — имманентный или концептуальный, о чем мы будем говорить далее.

Дэвид Дойч в своей книге «Структура реальности»44 обращает внимание на то, что объяснение не есть ни редукционизм (разложение на составляющие), ни холизм (постижение частей с позиции сложного целого). В этом смысле Дэвид Дойч, по сути, ставит вопрос о необходимости различия имманентного объяснения (редукционизм) и концептуального объяснения (холизм). В Теории Виртуальности фундаментальный способ объяснения — онтологическое обоснование. Однако наука не занимается онтологическим обоснованием. Наука занимается исключительно имманентным или концептуальным объяснением. И здесь возникает проблема — насколько адекватно объяснение для тех явлений, которые находятся на границе четырехмерной реальности? А ведь к этой границе наука вплотную подобралась.

Наука, онтологически остающаяся в пределах одной реальности, пока принципиально не способна к многореальностной интерпретации Мира и Внемирности. Чтобы быть способной к этому, она должна для начала признать эти новые онтологические основания.

Таким образом, мы получаем следующие варианты выражения онтологемы о цели науки: 1) полное описание природы, 2) достаточно полное объяснение Мира, 3) онтологическое обоснование многореальностного Мира и многореальностной Внемирности.

Первый вариант цели предполагает бесконечно детализирующую науку. Второй вариант цели предполагает конечную науку, ограниченную своей истолковательной позицией исследования. Третий вариант цели предполагает науку как единое целое с конструктивизмом. В зависимости от того, как мы формулируем цель науки, наука является либо конечной, либо бесконечной. Однако, являясь бесконечной в первом варианте цели, она со временем превращается в скучное предприятие, поскольку за пределами ее исследовательской позиции будет происходить намного более интересное. Чтобы оказаться бесконечной в третьем варианте цели, наука должна пережить реонтологизацию.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   27




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница