Сулимов М. В. Посвящение в режиссуру



страница59/75
Дата09.08.2019
Размер1.51 Mb.
#127013
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   75

{431} Далее в саду появляется Мавра Тарасовна с внучкой. Что происходит? Две женщины прогуливаются по чудесному саду в погожий день и… болтают. Внучка беспечна, весела, у нее все в порядке. Она не ссорится с бабушкой, а поддразнивает ее. Ведь не выяснять же такие важнейшие вопросы всерьез в этот солнечный веселый день здесь, в саду, да еще в присутствии Глеба, который тут крутится. И бабушка вовсе не декларирует свою «кабанихину» власть и силу. Тоже как бы «пошучивает». Только в глазах-то тревога. Только настроение-то портится. И срывает его на Глебе. И Глеб, вроде бы, с некоторой иронией отбивает бабушкины упреки и подозрения, а внутренне-то напряжен — «вора я вам найду, я его устерегу», а как его устережешь, как же свое воровство прикрыть, чем? Ведь эта тема прошивает пьесу до конца третьего акта, когда произойдет важнейшее событие — поимка Платона.

Так вот все легко и, вроде бы, без особых происшествий. Все «под кожей». Но вот шутница внучка говорит:


… Стало быть, вы воображаете, что мое сердце вас послушает: кого прикажете, того и будет любить?

Мавра Тарасовна. Да что такое за любовь? Никакой любви нет: пустое слово выдумали. Где много воли дают, там любовь проявляется, и вся эта любовь — баловство одно. Покоряйся воле родительской — вот это твое должное; а любовь не есть некая необходимая, и без нее, миленькая, прожить можно. Я жила, не знала этой любви, и тебе незачем.

Поликсена. Знали, да забыли.

Мавра Тарасовна. Вот как не знала, что я — старуха старая, а мне и теперь твои слова слышать стыдно.


Что же случилось? Болтали, болтали, и вдруг подорвались на чем-то. На чем? Вот на этом заявлении внучки: «знали, да забыли». Ведь если Мавра всеми силами вытравляет из собственной души память о прошлых грехах и смутный, все еще не проходящий страх расплаты за них и все делает, чтобы укрепить в глазах окружающих авторитет своей «незапятнанной нравственности», то слова Поликсены попадают в тайное тайных ее и естественно вызывают некоторое смятение. Что это? Действительная осведомленность Поликсены? Нянька наболтала? Или это так — совпадение, безответственная болтовня? Но настроение от этого хоть ненадолго, но портится.

Замечу: мы ведь знаем, что произойдет с появлением Силы Грознова. Следовательно, нам надо обосновывать чувственную логику, которая объяснит, почему Мавра «подорвалась» на мине, заложенной Филицатой. Мало иметь эту логику в уме. Необходимо выявлять ее через поведение. И совершенно неважно, что до поры до времени зритель не сможет ее объяснить. Важно, что он по ходу жизни в спектакле будет «спотыкаться» о странности поведения, реакций, оценок. А потом, когда произойдет то событие, которое мы готовим на протяжении всего спектакля, скажет: «так она же все время его боялась, чувствовала, что попадется». Опознавательными «знаками», «сигналами» мы воспитаем в зрителе внимание к ним, поиск ответа на непонятности и убежденность в закономерности происшедшего тогда, когда он получит ключ к разгадке.

Значит, в итоге этих нескольких начальных сцен пьесы что должно возникнуть? Ощущение тревоги, некоторого «предгрозового» напряжения, неблагополучия, каких-то пока еще неизвестных, скрытых, но острых конфликтных противоречий.

Амос Панфилыч Барабошев, кажется, полностью раскрывается в такой автохарактеристике: «У меня разговор свободный, точно что льется, без всякой задержки и против кого угодно. Такое мне дарование дано от бога разговаривать, что даже все удивляются. По разговору мне бы давно надо в думе гласным быть или головой; только у меня в уме суждения нет и что к чему — это мне не дано. А обыкновенный разговор, окромя сурьезного, у меня все равно, что бисер». Амос Панфилыч узнаваем. Много в нем черт от Хлынова, да и вообще, родственные его связи со многими купцами, населявшими пьесы {432} Островского более раннего периода, очевидны. И тут таится великолепный «фокус» драматурга! Как бы дублирующий в основных чертах того же Хлынова, Амос Барабошев, помещенный в другое время, становится совершенно новым и необычайно острым характером. Суть его, «зерно» как у маменьки, оттуда, из уходящего прошлого. Внешняя же «упаковка» современная. Нахватавшись словечек, ужимок, одежек нового поколения «негоциантов», Амос оказывается ряженым. Все это не прилипает к нему и не может прилипнуть. Вот что он говорит о своем сословии: «Негоцианты разные бывают: полированные и не полированные. Вам нужно черновой отделки, без политуры и без шику, физиономия опойковая, борода клином, старого пошибу, суздальского письма?» Так в насмешливой интонации говорит Амос в сущности… о самом себе. Только он ряженый — с этой самой опойковой физиономией, но подправленной модным куафером, не в поддевке и сапогах, а в цветном сюртуке да штиблетах, с гетрами, в пенсне для шику, а не по слабости зрения. А если представить себе купеческий клуб, где собираются действительно деловые люди, «негоцианты» нового склада — кем там является Амос? Вхожий туда потому, что за ним маменькин капитал, он там шут, забавник. Вслушаемся в речь Амоса. Экие он «фиоритуры» выдает! Тут и «камуфлет», и «Шато ля роз», и «конгресс», и «спекуляция», и «дисконт»! И что только не соскакивает с его языка без костей! Вот какая на нем наведена «политура». Но ведь если он шут, то есть человек, который должен забавлять, изобретать развлечения, смешить, значит, он достаточно изощрен в этом занятии. Уж не будем вникать, какого он вкуса и ранга, но — изощрен. Да так, что всякие представления, «спектакли» стали уже и натурой. Ведь ни в одной сцене, нигде, ни в каких обстоятельствах, а они будут довольно разнообразными, он не говорит просто, по сути дела. Всюду некое лицедейство, «выкаблучивание», он все время что-то играет, фиглярствует, «шуткует».

Однако этим вовсе не исчерпывается характер Амоса Панфилыча. Это — форма. Суть же не столь забавна, и в этом мы убедимся на фактах.

Никандр обещает Амосу: «я ваш фон потрафлю — против вашей ноты фальши не будет». И действительно — и потрафит, и фальши не будет. Так кажется. Да не так-то оно есть на самом деле. Мухояров молод — ему «лет 30». Он очень точно «работает» в стиле своего патрона, даже и лексика Никандра с вывертом, с изощренностями и этакими пассажами. Все, вроде бы, в унисон. Только «табачок врозь». Никандр помогает Амосу грабить мамашу, чтобы самому грабить Амоса. Это нетрудно, коли Амос может произносить слова «дисконтируй», «бланк», «курсы», но сосчитать, что за ними стоит, не может. Думается, что Мухояров — личность новой формации по отношению к Амосу. Но, найдя теплое местечко — богатейшую и малоразвитую старуху, отдавшую дело по доверенности сыну, который и вовсе без царя в голове, — присосался к ним, подыгрывает их музыке, но плясать заставляет под свою дудку. Впрочем, Мухояров достаточно прозрачен и вполне выявляется в поступках.

И вот первый в пьесе «спектакль» Амоса и подыгрывающего ему Никандра. Смысл спектакля прост: «Раскошеливайтесь, маменька, камуфлет изготовим». В чем же этот камуфлет? Вопрос выдачи замуж Поликсены — самый что ни на есть насущный. И на этот вопрос маменька не может не клюнуть, не раскошелиться.

Тут важно приметить одно обстоятельство: только что о замужестве шла речь между Маврой Тарасовной и Поликсеной. Мы уже выяснили в том диалоге, что в данный момент Мавру не столько волнует сам вопрос выдачи внучки замуж, сколько то, что в строптивости, в непокорности Поликсены улавливается та самая «зыбкость», которая и тревожит более всего старуху. Вот почему в разбираемой сцене не только соревнование с соседом Пустоплесовым раскалывает Мавру, но главным образом — необходимость выдать {433} Поликсену скорее и по своей воле, чтобы тем навести порядок и в первую очередь — в собственной душе.

Амос с аккомпанементом и подначками Никандра плетет длинную историю, причем ведь не без таланта плетет! Таланта на вранье. Что в ней правда, что вранье? Правда — то, что у Пустоплесова объявился для дочери жених-полковник. Все остальное — блеф. Ни генерала, ни похода к свахе — ничего этого нет. Все это нужно, чтобы подвести к главному — «Раскошеливайтесь, маменька». И так как по сумме обстоятельств Мавра очень хочет, чтобы брак этот состоялся, колесо завертелось сразу же, сразу же и принимаются меры навстречу грядущему событию, в том числе и решается вопрос найма «ундера». И распоряжение искать его Мавра дает, очевидно, непосредственно Филицате, из чего та и узнает, что в женихи Поликсене найден «енерал». Амосу же и Мухоярову открыт путь к «дополнительным ассигнованиям» — спектакль удался.

На этой волне удачно проведенной операции с маменькой встречает Амос Зыбкину, пришедшую просить отпустить сына.

Зыбкина появляется сразу же, как только ушла Мавра Тарасовна, и таким образом, Амос и Мухояров не успели еще «дожить» ту радость, которую принес им удачно разыгранный обман. Их радость находит выход в новом спектакле, который разыгрывает актер-премьер Амос Барабошев для себя и для благодарного зрителя Никандра Мухоярова.

Что тут важно? То, что с Зыбкиной сюда приходит подлинная человеческая беда. Истинная, не «театральная». Тогда на столкновения этой беды и человеческой муки с шутовскими развлечениями, которые устраивает Барабошев, возникает тот смысловой эффект, который нужен: раскрытие Амоса, а с ним и Никандра, как силы страшной и опасной в своей жестокости и античеловечности. Это очень нужно не только потому, что это правда, но и как фактор, характеризующий меру серьезности и опасности для Платона происходящих далее событий. Очень легко превратить Амоса в фигуру только комическую, в такого нелепого, глупого забавника в этой истории, размыв остроту и жестокость подлинного конфликта пьесы.

Что происходит? Пришла Зыбкина, просит, объясняет, взывает к разуму и человечности-хозяина. И Амос отвечает, в сущности, правильно. Бесчеловечно, но правильно. «Я, — говорит он, — против закона удерживать его не могу, потому что всякий человек свою волю имеет», но есть долговое обязательство, пока оно не погашено или не отработано — говорить не о чем. А уж как я, хозяин, использую нанятого работника — это дело мое, хочу — бухгалтером, хочу — шутом, был бы при деле. Значит, нарушить закон хочет Зыбкина, а не он. Пусть она выполнит закон — и все.

Все тут логично, хоть и жестоко. Однако истинный смысл открывается не в этой формальной логике и правоте, а в том, как ее использует Амос, какими средствами и для чего. Шутовской спектакль, измывательство над бесправной и беззащитной женщиной имеет целью самоутверждение в праве на насилие, упоенное самолюбование. Реальный же смысл разговора отходит на задний план.

Но тут очень существенно то, что эта расправа с Зыбкиной для Амоса — забава. Раздавить Зыбкину ничего не стоит. Что она такое? Нуль. Ничто. А настроение прекрасное, а потому и игры веселые, «добрые», без злодейства.

К слову сказать, нас часто подводит то, что, опираясь на смысловую логику и найдя логическое обоснование функционального решения сцены, мы на этом успокаиваемся. Таким образом, остаемся на уровне пояснения или иллюстрации фабулы, тогда как действительное содержание, действительный конфликт почти всегда скрыты под внешними фактами.

Амос вызывает Платона, «чтобы он все, что экстренное, сюда принес», тем самым исчерпывая объяснение с Зыбкиной и лишая ее возможности продолжать свои просьбы. И {434} тогда Зыбкина пускает в ход самый для нее тревожный, а потому веский аргумент:
Зыбкина. Я одного боюсь, Амос Панфилыч: как бы он на ваши шутки вам не сгрубил; пожалуй, что обидное скажет.

Барабошев. Никак не может; потому обида только от равного считается. Мы над кем шутим, так даже ругаться дозволяем.


Таким образом, как бы заявлена позиция: Амос для Платона вне досягаемости. Любые слова Платона окажутся бессмысленными, так как не могут оказать никакого воздействия. Они обесценены заранее. Такова декларация. Посмотрим, так ли оно на деле.

Мы подошли к главной сцене первого акта — сцене с письмом. Очень важно взять на вооружение то, что все складывается для Амоса самым лучшим образом: маменьку расколол — под генерала будет выдача хорошего куша, с Зыбкиной расправился к вящему своему удовольствию, в обоих спектаклях сыграл превосходно. Настроение прекрасно. Вдохновение несет его на крылах своих. А тут молодец Мухояров еще подстроил какую-то шутку-ловушку. Начинается подписывание писем. Это входит в «службу» Платона. В чем же служба? В том, чтобы вытерпеть фокусы и издевательства Амоса и Мухоярова. Все, что происходит пока — норма. Так бывает всегда или почти всегда. Не одно, так другое. Заметим, что пока мы только слышали, что Платон терпит, что из него шута сделали, что надо его спасать. Теперь мы это видим воочию. И то, что мы видим, должно быть действительно страшно и невыносимо своей тупостью и жестокостью. Даже то, что происходит до того, как Амос обнаружит письмо Платона. Каждое из пяти подписываемых писем — это дивертисмент, аттракцион, который изобретает Амос, чтобы поставить Платона в нелепое положение, унизить, заставить быть рабом, безропотно покорным. Только так мы можем объяснить, почему вопрос о том, чтобы вырваться от Барабошевых, — вопрос бесконечно мучительный и острый. Только так мы можем объяснить, в каком же состоянии измученности существует Платон, вынужденный из-за своего долга это выносить и терпеть.

Когда ты хочешь играть, а с тобой не играют, это вызывает активное желание заставить играть. Это и происходит с Амосом. Чего он хочет? Чтобы Платон взорвался. Взорвется — игра, «спектакль» приобретут остроту, больший азарт. А так как Платон не поддается, то Амос из себя выходит, чтобы придумать и выкинуть что-нибудь архичудное. Не получается. Платон терпит. И вот шестое, подложенное Мухояровым письмо! Платон убеждается в краже, и тут все, что он сдерживал, взрывается. Но надо иметь в виду, что весь опыт Платона научил его тому, что он бессилен против произвола Амоса и прочих. Поэтому борьбу он начинает не с нападения на Амоса, а с мольбы. Вечная ошибка человека порядочного в схватке с подлостью: надежда на то, что хоть что-то человеческое, совестливое там, в противнике-то есть, теплится, значит, можно туда достучаться. Но просьбы, мольбы, естественно, цели не достигают, и вот тогда Платон начинает борьбу. Чем? Правдой. Веря в ее обязательное торжество… в будущем. Только меч-то, которым размахивает Платон, картонный. Во всяком случае, с барабошевской точки зрения.

Все в сборе, а Филицата и Поликсена подслушивают, затаясь в кустах. И вот первый артист, «вставив двойные стекла», сиречь напялив пенсне, принимается читать «сочинение господина Зыбкина». Вот оно: «Красота несравненная и душа души моей… Любить и страдать — вот, что мне судьба велела. Нельзя открыть душу, нельзя показать чувства — невежество осмеет тебя и растерзает твое сердце. Люди необразованные имеют о себе высокое мнение только для того, чтоб иметь высокое давление над нами, бедными. Итак, я должен молчать и в молчании томиться».

Как отчетливо в этом письме слышится смесь чистых и наивных интонаций Макара {435} Девушкина и пафоса шиллеровских монологов! Нет! Совсем не так прост Платон Зыбкин, как о нем думают в театрах!

Однако для барабошевской компании не может быть ничего смешнее, дичее, чем этакое… и назвать-то не знаешь как! Так глупо и дико, что ошалел Амос прежде, чем его прорвало хохотом нескончаемым, с визгами, хрипами… уж как он был настроен повеселиться, но чтоб такое!.. Этого не выдержишь, помрешь! Гогот, визг, животики надрываются, на ногах не устоишь. Шабаш получился, вот уж насмешил, так насмешил! И кто ж она, эта самая «душа души»? И вот тут-то начинается непредвиденное, незапланированное: стойкое сопротивление Платона. Да какое стойкое! Мы уже много знаем о его реальных обстоятельствах, о том, что такое этот проклятый вексель, который держит в плену и рабстве — а Амос машет им «год буду ждать, коли скажешь», «мало? изорву, коли скажешь» — нет! не поддается!

А ведь так весело было… Да и что же это делается? Холуй, раб ничтожный не желает с ними в их игры играть? характер показывает?! Так в яму его!!!

В яму? Туда, где невиновного отца сгубили?! Ведь «яма» — это болевая точка Платона, которая, в сущности, определила его характер и жизненную позицию. Все могло быть, всего ожидал Платон, только не этого ужаса. И вот сейчас, сейчас Платон уступит, покорится… И Амос подкидывает эту спасительную возможность: «Покорись, братец…» Но теперь схватка идет уже не на шутку, уже не в письме дело, не в испорченном веселье. Уже не до смеха. Чей верх будет, чья возьмет — вот что тут решается. Ну?!

И тут надо вспомнить то, что мы открыли в позиции Мавры Тарасовны: разве не симптом каких-то неведомых перемен в мире, если раб не покоряется, если нищий от денег отказывается.

Отказ Платона назвать ту, которой написаны эти высокие слова, расставляет все по своим местам: названо, вслух сказано кто тут «патриот своего отечества», а кто «мерзавец своей жизни», кто «личный почетный гражданин», а кто «лишние». На том бы и разойтись. Да вдруг Платон говорит вслед Мавре Тарасовне: «Прощайте, бабушка!» Почему «бабушкой» назвал Мавру? Думаю, не выдержал! Ироническая, горчайшая фраза! Надеялся Платон на брак с Поликсеной? Да нет, конечно. А все-таки… а все-таки… в каких-то самых тайных непроизносимых мыслях… Ее бабушка… его бабушка… Дурак! Вот она развязка — он в яму, и все тут, всему конец, вот тебе и «бабушка»… Не выдержал, с языка сорвалось. И что же? А то, что Мавру хлестнуло, словно плеткой, подозрение. Остановилась, примерила: неужто… этот Поликсене такие слова писал! Да неужто?! И весь-то яд, что в ее недоброй душе живет, в словечко «внучек» вылила. Но ведь на горизонте генерал! Пиши не пиши, а быть Поликсене генеральшей, и заботы с плеч долой. Потому весело и завершила: «Бабушка я, да только не тебе». На том и прощайте.

«Чему вы рады? Кого гоните? Разве вы меня гоните? Вы правду от себя гоните — вот что!» — заключает Платон и тем определяет важнейшую и принципиальную позицию: он жертва борьбы за правду. Это сливается с возвышенным представлением о христианском мученичестве за веру. А что это значит? Ведь это прекрасно — погибать за свою веру! За правду! И, делая в заключение такое открытие, Платон просветлен. Он не убит — горе, жестокое наказание на него наложенное, страдание — все это его возвышает в собственном ощущении. Он охвачен — я так бы назвал — трагическим ликованием.

И тут представляется важным это противостояние, столкновение «свиного рыла» барабошевской компании с этой просветленностью их жертвы.

Ну а Поликсена и Филицата, которые, затаив дыхание, пересидели всю эту схватку в кустах?

Случилось ли что-нибудь принципиально новое для Филицаты? Нет. Конечно, выходка Платона сильно обостряет обстоятельства, но те же обстоятельства, которые и {436} были. И Филицата, как всякий истинный игрок, когда обостряется игра, ставки увеличиваются, хоть и дрожь пробирает, испытывает радостный прилив энергии. Тем более, что все, что тут натворил и наговорил этот полоумный, ей по душе.

Совсем другое дело Поликсена. Тут произошло потрясение, полное смещение всего привычного, устоявшегося, всего, чем жила. Она столкнулась с чудом, с совершенным на ее глазах для нее и ради нее подвигом. Об этом уже было сказано. Но что же происходит в сцене? Ошеломленная, еще ничего толком не понимающая и не умеющая назвать Поликсена как бы ощупью выходит в неведомый мир, где живет Чудо. То есть происходит совершенная переоценка Поликсеной всего, что было раньше, открытие каких-то иных смыслов, которые еще и назвать-то неизвестно как. Ясно одно — нужен Платон, не знаю, что произойдет, не знаю, для чего нужен, еще ничего не понимаю, кроме одного — нужен, должен быть здесь, иначе — смерть. И это уже совсем не прежнее — той ножкой и подать сюда Платошу, а нет, так мышьяку! Теперь это совсем другое. И вот это-то и уловила Филицата. Не умом, надо думать, а сердцем почуяла: пришло к Поликсене не то баловство «от жира», что было, а новое, настоящее чувство. И это прекрасно, что пришло! И счастливая Филицата пытает Поликсену, так ли это? Правда ль, пришло? На ее провокации о «енерале», за которого надо замуж идти, о том, что Платон ей вовсе «не под кадрель», Поликсена не беснуется, не кричит, не капризничает, как обычно, а остается поглощенной, серьезной, как бы присягающей чему-то своему. И Филицате ясно: коли и не отравится, так что-нибудь такое выкинет, что костей не соберешь, если не послушается Филицата и не исполнит приказа привести Платона нынче же. Вот тогда-то она и скажет: «Ай, погибаю, погибаю! Вот когда моей головушке мат пришел!» — и не потому, что она чего-то испугалась или проиграла в чем-то. А потому, что при новой ситуации ей просто нет иного выхода, как идти ва-банк, уже не считаясь ни с каким риском, опасностями, страхом. И как у игрока — сердце замирает, ноги дрожат, но делает он ту сумасшедшую последнюю ставку, после которой либо банк сорвет, либо «пулю в лоб». Но… «есть упоение в бою!»

Если посчитать, чего мы пока достигли в проникновении в пьесу, то окажется, что уже многое прояснено и, думаю, нет необходимости это повторять и пересчитывать. Отмечу другое: все, что мы прощупали, есть действие, хотя говорили мы преимущественно о переживаниях, чувствах. Наша конечная цель, как известно, создание «жизни человеческого духа», значит, и исследовать мы должны душевные происшествия, которые скрыты за фактами. Оценивая факты, мы подходим к выявлению событий. Факт вырастает в событие только в результате оценки, то есть определения того влияния, которое он оказывает на течение жизни пьесы или роли. И мера этого влияния определяет значимость события. «Оценить факты — значит найти ключ для разгадки тайн личной духовной жизни изображаемого лица, скрытых под фактами пьесы. Было бы ошибкой устанавливать оценку фактов и событий пьесы однажды и навсегда. Необходимо при дальнейшей работе постоянно возвращаться все к новой и новой переоценке фактов, все к большему их духовному насыщению»392.


Прошло несколько часов, наступает вечер. События, которые произошли днем, получили дальнейшее развитие. Зыбкина, уходя от Амоса, сказала: «Нечего делать. Надо будет денег искать». И нашла, потому что в разговоре с Амосом воочию убедилась, каким мытарствам подвергается Платон, и в душевном порыве материнской жалости пошла на то, чтобы всего лишиться, все, что можно, заложить, но спасти сына. Так и сделали. И вот Платон приносит искомую сумму матери, чтобы завтра выкупить кабальный вексель и обрести свободу. Денег, конечно, жалко, но:
{437} Платон. Так ведь нечего делать: и плачешь, да отдаешь.

Зыбкина. Уж это первое дело — долг отдать, петлю с шеи скинуть, — последнего не пожалеешь. Бедно, голо, да зато совесть покойна; сердце на месте.

Платон. Как это приятно, маменька, что у нас с вами мысли одинакие.
Идиллия! Яма больше не угрожает. Впереди свобода. Все так. Все правильно. Это — фабула. А что же по сюжету? Мы поняли уже, что для Платона основной конфликт — это конфликт правды и неправды. Торжествующей неправды и попранной правды. От этого и надо идти.

Что такое Зыбкина? Измотанная трудностями жизни, нужды, практично мыслящая женщина, для которой копейка важнее всего. И не по жадности, а по постоянной нужде. Надеялся Платон, что мать пойдет на то, чтобы всего лишившись, найти эти проклятые 200 рублей и купить ему свободу и честь? Нет. Реальной возможности достать деньги у них не было. Нужна была жертва. Подвиг. А ведь освобождение Платона — это победа правды. Значит, мать совершила подвиг во имя торжества правды. Вот что потрясающе для Платона. Для наивного Платона, который тут же закричит — вот она правда-то! Правда победила. А что значит найти союзника в мире, в котором правда попрана? Это счастье. И счастье это умножается тем, что союзником в сражении за торжество правды и поражение неправды становится мать, родной, близкий человек. Вот ведь что лежит под очевидным фактом — выкупом из ямы. Оказывается, душевный подвиг, жертва оплачивается не только за гробом, на небесах, а и здесь — на земле, в земной жизни! Только что Платон предстал перед нами как мученик идеи, своей веры. Теперь он награжден великим счастьем единомыслия, единодушия.

Вот такой окрыленный победой Правды идет Платон на зов Мухоярова, в надежде через него найти работу — ведь с завтрашнего дня Платон хоть и безработный, но вольный казак!

Но как же жаль денег-то бедной Пелагее Зыбкиной, ай, как жаль!

Филицата просит Зыбкину приютить до утра будущего «ундера».

Что тут примечательно? Ведь Филицата ни звука не говорит Зыбкиной, что Поликсена влюблена в Платона. Она уклоняется от разговора о «колдуне» — «до утра ворожбу отложили», — а приведенного «ундера» всячески «обесценивает»: он и старичок ветхий, и в дороге чуть не развалился… Зачем это? Ведь и Платона она ни в коей степени до самого конца затеи не посвящает в то, что делает, что происходит — наоборот. И Поликсена о планах няньки узнает лишь завтра утром, перед самым началом операции. Можно, конечно, объяснить просто: из суеверия — не говори вперед о деле, которое делаешь, сглазишь. Но думается тут дело похитрее. Филицата превосходно организует всю операцию. И одно из средств такой организации — минимум посвященных, чтобы не испортили, не болтанули, не повели себя не так, как надо. Ведь весь расчет на неожиданность. Молодец старуха! Да и мастер камуфляжа лихой.

И вот «ветхий старичок» впущен в дом Зыбкиной. Впущен в тот момент, когда Зыбкину буквально душит тоска от необходимости отдать такую уймищу деньжищ! От только что бывшего взлета романтической глупости уже и следа нет. Чего хочет сейчас более всего Зыбкина? Да чтоб успокоили ее совесть и уговорили денег не отдавать! Все равно кто, лишь бы уговорил. И вот сидит неизвестный тихий старичок, мирно жует яблочко-налив. И жалуется ему Пелагея Григорьевна на беду свою, на несправедливую долю. И что же? Да не старичок перед ней никудышный, а трезвый умный Учитель! Видит Сила Ерофеич, что перед ним дура непроходимая, и учит ее. Учит просто, спокойно, так как говорит о вещах столь естественных и очевидных для всякого разумного существа, что ничего и доказывать-то тут не надо, а просто «руки-то по локоть отрубить надо, которые свое добро отдают». Возражает Зыбкина, совестится, но {438} ведь только для того, чтоб надежнее, обстоятельнее убедил ее Сила Ерофеич. И какое же облегчение, когда убедил! Потому и скажет вскоре сыну: «совсем ты меня было с толку сбил; какую глупость сделать хотела!».

Но вот возвращается Платон, буквально отбиваясь от увязавшегося за ним Мухоярова.

Что же произошло? Окрыленный победой правды, союзничеством с матерью, вполне счастливый Платон приходит к Мухоярову, который его искал. Для чего? Для подделки в балансе, чтоб грабить старуху Барабошеву. Самое подходящее время выбрал Мухояров! Платон всегда и при любых условиях отказался бы от такого заработка. Но сейчас, на гребне радости все это приобретает совсем другой смысл и другое значение. Судьба просто-таки подсовывает ему возможность попрать зло, и снова, еще раз утвердить Правду. Ведь за спиной надежный тыл: мать, которая просто будет прыгать от радости, что сын не захотел бесчестным путем получить 150 рублей! Однако Мухояров знает толк в людях. Потому и пришел сюда, что знает — Зыбкина наверняка будет союзницей его, а не Платона, потому что, конечно же, «надо по локоть руки-то рубить…» и т. д. Да вот беда, не заметил Никандр тут постороннего старичка, и за то, что оплошал, сболтнул лишнее, накинулся на старикашку, высмеял, унизил. И вдруг… получает сокрушительный удар: старье это, «ветошь» преображается, распрямляется во всех смыслах и с такой мощной и зловеще уверенной силой говорит нечто совсем непонятное, но, однако, страшное: «У Барабошевых тебя держать станут ли, нет ли, не знаю, а я жить буду. А коли будем жить вместе, не прогонят тебя, так ты мне вот как кланяться будешь

Говорит так, что у стрелянного, тертого-перетертого Мухоярова челюсть отвисает. Наваждений. И старичок — снова старичок, хиленький да слабенький — ушел в трактир, как велено ему было Филицатой, подпаивать барабошевскую дворню.

Ничего не понял Никандр… что произошло?! А страшно. Оборотень. Наваждение. И, обругав всех и вся, сбегает от греха.

А что же на самом-то деле произошло?

Сила Ерофеич, как мы знаем, заведен Филицатой на «дело». Уровень этой заведенности мы определили: он идет грабить Мавру Тарасовну. Значит, во весь вечер, что бы ни делал Сила, он внутренне готовится к завтрашнему делу, душевно разминает себя, пробует себя и, так сказать, репетирует. Что завтра будет? Если Мавра еще способна ужаснуться при виде его, действительно жив в ее душе тот, прежний страх, то Силе надо и «подать» себя. Ломать Мавру он будет «инфернальными» средствами. Поэтому и готовит себя для игры в дьявола, в нечистую силу или некоего из ада вызволенного мстителя. Вот и пробует, вот и разминает себя. А тут попался барабошевский приказчик, жулик, проболтавшийся при нем. А нука, пугну! И как? Подействовало. Ай да Сила Грознов! Вот он каков!

Ну а Платон? Платон в восторге. И оттого, что правду утвердил, отказавшись от мошенничества, и оттого, что этот какой-то неведомый старикан пугнул жулика Мухоярова. И вот, наконец, он наедине с маменькой, другом милым, союзником любимым!

И происходит катастрофа. Тем более сокрушительная, чем менее подготовлен к ней Платон. Маменька отреклась. Маменька предала его, обрекла его в яму. И это ужасно. Но еще ужаснее, что предала она Правду! Долго не может поверить Платон такому превращению маменьки, шутит она, что ли?! И всеми силами души сопротивляется этому страшному пониманию. Когда же оно приходит — горе его безмерно. Именно горе. Не отчаяние, не борьба, не сопротивление, а горе. Потому горе, что блеснувшая надежда, радость, что Правда-то свое берет, Правда-то побеждает! — рухнула. А ведь известно: выше заберешься — больнее падать, а Платон высоко забрался, мечтатель бедный… «Что же мне делать-то? Кругом меня необразование, обошло оно меня со всех сторон, {439} одолевает меня, одолевает» — какое бездонное горе незащищенного юного сердца, айайай…

И выход этому горю по такой знакомой юности дорожке — писать стихи. И не какие-нибудь, а «На гроб юноши»… И только вот, вроде бы, горе переходит во вдохновение, как Филицата зовет на свидание. «Да ведь это мука моя! Ведь тиранство она надо мной делает!» — стонет Платон. И тут Филицата сообщает, что зовет его Поликсена проститься, так как выдают ее за «енерала». Зачем это? Зачем говорить о свадьбе, которая все равно не состоится, потому что завтра будет «колдовство», которое все перевернет? Очевидно, ответ один. Если не поняв, то почувствовав, что с Поликсеной после давешнего произошло что-то странное и серьезное, Филицата напоследок проверяет — а так ли любит Платон Поликсену, чтобы стоило все это опасное дело доводить до конца? Знаю, любит… а все-таки? Дело-то серьезное — ведь отрежешь — обратно не пришьешь. Вот и надо примерить еще и еще раз, пока не поздно. Ведь как ни куражится Филицата, как ни ловко все устраивается, а поджилки-то дрожат, дрожат… Страшно ведь…

И что же она — убедилась? Убедилась! Почему? Да потому, что видит глубину горя и искренность горя Платона. А что еще важно — его сломленность этим горем. Значит, велико оно, да и не было бы горя такого, кабы не было любви такой. Вот и поплелся Платон на скорбное прощание. С Поликсеной. С надеждами. С верой в победу Правды, которая и не победила… и не может победить?

С песней возвращается после встречи с дворником и садовником Сила Грознов. По укрепившейся театральной традиции — вдрызг пьяный. Какая ерунда! В этот вечер он пребывает в страшном напряжении и предельной мобилизованности. Это — раз. Второе: в кабак он ходил не пьянствовать, а на важнейшую разведку, на сбор информации, которая ему нужна как воздух, ведь он не имеет права хоть в чем-нибудь ошибиться. Другое дело, что там он играл пьяненького старичка, с которым можно болтать откровенно. Играл. И вот на волне этой «роли», в образе пьяного и чуть бузливого старичка-забияки он и является перед Зыбкиной.

И зачем же он рассказывает ей всю эту историю о старой любви, озорстве и клятве? Потому ли, что «у трезвого на уме — у пьяного на языке»? Неет, больно просто было бы. Потому, что на темной бабе Зыбкиной он проверяет шансы на успех. А вдруг в ответ на такой жуткий рассказ она расхохочется, поймет, что все это глупость и вздор, и ничего страшного в этой «страшной» клятве нет и быть не может. Но Зыбкина заворожено слушает, во все верит, и понятно, что для нее «страшная» клятва страшна, и она бы тоже, дав — не дай бог! — такую клятву, дрожала бы и боялась за свою жизнь. А зачем при этом играть пьяного? Да и потому, что не прикрывшись чем-то о таком, вроде бы, и не расскажешь да еще человеку, которого первый раз видишь; и потому, что из кабака-то он шел «пьянехонький», а его собутыльники ведь живут напротив, «через дорогу перебежать», и могут видеть и слышать, каким он бредет на ночлег; и потому, что ежели он бредет к дому пьяный и с песнями, то как же это — пришел, и вдруг трезвый? Вот по всем этим причинам и продолжает Сила Ерофеич прикидываться пьяным, но трезво делать свое дело. Итак, все идет как надо, все сулит успех, и воскликнет он в заключение: «Царю мой и боже мой!» — страстное свое заклинание, мольбу об успехе «колдовства».
«Лунная ночь», пишет Островский в ремарке к третьему акту. Самое бы время вынести сейчас мешки с крадеными яблоками, но как назло всех тянет в сад — больно ночь хороша. Или тревоги покоя не дают? И приходится подвыпившему с Грозновым Глебу выкручиваться, морочить Мавре Тарасовне голову всякими заверениями и обещаниями. Но ведь «вора поймать и предоставить» не в меру подозрительной хозяйке становится просто-таки {440} необходимо — напряглись обстоятельства!

Мавра Тарасовна с пристрастием допрашивает Филицату о сыне. Видно, невмоготу стало терпеть его пьянство, расточительство и вранье. И Филицата охотно раскрывает все безобразия, которые творит Амос Панфилыч вкупе с Мухояровым. И затем без видимой логической связи говорит: «Платона даром обидели, — вот что! Он хозяйскую пользу соблюдал и такие книги писал, что в них все одно, что в зеркале, сейчас видно, кто и как сплутовал. За то и возненавидели». Для чего это? Ведь рядышком, через улицу, припасен «колдун», который завтра совершит чудо-переворот. Чего ж сейчас говорить о Платоне, тем более что он так сильно раздражил и настроил против себя хозяев? Видимо, Филицата проверяет, насколько Мавра будет сопротивляться тому требованию, которое завтра предъявит ей Грознов. И получает подтверждение: Платон должен быть наказан. «Конечно, такие люди дороги; а коли грубит, так ведь одного дня терпеть нельзя», — говорит Мавра.

Вот как. А Филицата ведь подумала: если б сообразила Мавра, что дело валится, что обворовывают ее, и сменила вдруг гнев на милость, может, тогда и «колдуна» не нужно было б, и вышла бы хозяйке «амнистия», отменила бы нянька «колдовство». Но — куда там! Если допустить такой ход мыслей Филицаты, тогда все ее разоблачения приобретут несколько иной характер: она так горячо и искренне разоблачает Амоса и жульничества, которыми оплели хозяйку, потому что это может сработать на пользу Платону.

Амос впадает в панику: дела оказывается столь плохи и так они и Никандром проворовались, что сумма, которую нужно достать, непомерно велика. Но иного выхода, как вытрясти ее из маменьки, нет. Замечу, что как ни серьезны, ни катастрофичны дела Амоса, настолько он сросся со своей фиглярской игрой, что даже в этих обстоятельствах не может просто и по-человечески что-то решать, что-то понять, обдумать, о чем-то говорить. Снова и снова — лицедейство заправского клубного шута.

И разыгрывается новый спектакль. Роли между ним и Мухояровым распределены точно, дуэт хорошо спелся, один дополняет другого, и — пошли в атаку. Только в силу того, что, как говорил о себе сам Амос «у меня в голове рассуждения нет, и что к чему — это мне не дано», то и мелет он такое, на чем и круглую дуру не проведешь. А Мавра Тарасовна, как ни темна, ни суеверна, а дурой-то ее не назовешь.

«Пойдем, миленький, в комнатах потолкуем, да векселя и все счеты мне принесите! Я хоть мало грамотна, а разберу койчто» — вот и весьма опасный финал этого «спектакля» о добыче сахара, который лежит по берегам рек.

Отличное это словечко у Мавры Тарасовны — «миленький». Всем она его говорит, всех уравнивает в своем небрежении к человеку и уничижении его.

Ждут не дождутся ухода не в меру разговорившихся хозяев и Глеб — мешки же! — и Филицата — свидание же! И тут Филицата совершает промах: если бы она просто гуляла по саду с Поликсеной — что тут такого? Однако она стремится прогнать Глеба, даже дает ему своего рода взятку — «бери мешок, тащи, куда тебе надобно; мы и видели, да не видели». Этим-то и выдает себя Филицата: значит, будет здесь чужой, которого не должен видеть Глеб. А раз будет чужой, то вот и случай «вора предоставить»!

Дорога свободна. Осталось дать сигнал припрятанному Платону и свести влюбленных.

Но прежде чем начнется свидание, надо вспомнить и понять некоторые обстоятельства. После того как Поликсена потребовала привести ей Платона, она никакой новой информации не имела. Значит, в течение всего дня она взращивала в душе, так и так пересматривая и снова и снова обдумывая, то, что произошло днем с чтением письма и подвигом «храброго лыцаря» Платона. Конечно, {441} ее не может не будоражить история с найденным для нее женихом генералом. Ведь угроза насильственного замужества стала вполне реальной и близкой.

Идя на это свидание, Поликсена существует в совсем ином качестве, чем то, что было вчера. Позже она скажет Платону: «Постой, погоди; не трогай, не мешай мне. Я думаю». Весь день она была занята этой несвойственной ей работой — она думала. И мысли, которые пришли к ней, заставили новыми глазами взглянуть на свои отношения с Платоном и на него самого и что-то качественно изменили в Поликсене. Она лишь внешне та же. Внутренне — она совсем другая.

Но Платон этого не знает. Для него нынешнее свидание такое же, как и предыдущие: любовная прихоть балованной, откормленной купеческой дочки, которая только для «времяпровождения» привечает бедного конторщика, нисколько не заботясь, что этим разбивает его сердце, полное любви. Только сегодня все муки умножились, а эта безнадежная «любовная канитель» пришла к должному завершению — Поликсену выдают за генерала. Значит, Платон, который и так уже был изранен и злыми ударами судьбы, и крушением хрупких побед Правды, этим известием добит окончательно. И на свидание это идет как на прощание, на последнее свидание. Ведь еще дома, когда его зовет Филицата проститься с Поликсеной, он горько говорит: «Вот она, жизнь-то моя, — одно горе оплакал (то есть яму и предательство матери. — М. С.), другое на плечи валится. Одни стихи не кончил, другие начинай! (в задумчивости) Вот и повезут, и повезут нас врозь: ее в карете венчаться с генералом, а меня судебный пристав за ворот в яму».

Это очень существенно, что в дальнейшем объяснении с Поликсеной присутствует не только обычное социальное неравенство, но и это чувственное противоположение: ее жизнь поворачивает к счастью (так как ведь Платон убежден, что то, что есть между ним и ею, для Поликсены не любовь, а баловство!), его жизнь — в горе, в яму!

Вот с таких совсем разных душевных позиций вступают они в сцену, которую принято играть как страшно смешную! Почему?! Потому только, что Поликсена говорит смешные «купеческие» реплики? Что она похожа на всяких известных нам липочек и подобных героинь? Ну а на каком языке она может говорить?! Пусть в ней произойдет любой душевный переворот, но навыки-то жизненные, речевые, всяческие — все те же. И важно тут не то, что говорит Поликсена и какими словами, а то, что она имеет в виду, что хотела бы сказать. Поэтому в этом разговоре происходит досадный для смысла и комический для стороннего наблюдателя разрыв формы и содержания! И смешна сцена только по форме — по форме речи, по форме поведения. Чувства же находятся на уровне высокой поэзии. И драмы. Только если не учитывать предлагаемых обстоятельств пьесы, разбором которых мы занимаемся, эта сцена может показаться комической по содержанию. Только если подходить к ней по проторенной дорожке «театрального мышления». И если уж подумать о правильной реакции зрителя — это добрая улыбка, иногда сочувственный краткий смех, а вовсе не тот зрительский гогот, который особенно на концертах так часто сопровождает эту глубокую, лирическую, трогательную и очень серьезную по жизни сцену.

Каково же движение сцены?

Поликсена призвала Платона для того, чтобы сказать ему о том, что открыла в себе, в нем, о том новом, что началось с сегодняшнего утра и что нисколько не похоже на все, что было до того. Но ведь это же безумно трудно объяснить! Даже имея больший словарный запас, чем Поликсена. Мы теперь все время будем убеждаться, насколько произносимые слова не передают желаемого смысла. Смотрите:


Поликсена. Ты идти не хотел, я слышала.

Платон. Да что мне здесь делать! Я в последний раз {442} вам удовольствие, а себе муку делаю; так имейте сколько-нибудь снисхождения. Я и так своей судьбой обижен.

Поликсена. Как ты можешь жаловаться на свою судьбу, коли я тебя люблю. Ты должен за счастье считать.

Платон. Да где ж она, ваша любовь-то?

Поликсена. Вот я сейчас тебе докажу ее. Садись! Только ты подальше от меня. (Садится на скамейку.) Ну вот, слушай!

Платон. Слушаюс.

Поликсена. Я тебя полюбила.

Платон. Покорно вас благодарю.

Поликсена. Может быть, ты и не стоишь, да и конечно не стоишь.

Платон. Лучше бы уж вы не любили, мне бы покойней было.

Поликсена. Нет, это я так, к слову, чтоб ты больше чувствовал. А я люблю тебя, люблю и хочу доказать.

Платон. Доказывайте!

Поликсена. Миленький мой, хорошенький! Так бы вот и съела тебя…
Что же происходит? Разговор на разных языках, о разном! Он говорит о «вчерашней» любви, об этой маяте «при луне», которую и любовью-то не назвать, одно тиранство. Она — о том, что полюбила. По-новому, по-другому! А он не понимает, что по-другому, и отвечает «на вчерашнее» признание — «Покорно вас благодарю». Обидно ей? Ну, конечно же, обидно. И обиду эту она выражает на своем «диалекте»: «может быть, ты и не стоишь», но тут же спохватывается, потому что не ссориться она сюда пришла и тогда говорит «я люблю тебя, люблю и хочу доказать». Это важнейшая фраза! Что «доказать»? Свою способность к ответному подвигу. И это, как мы знаем, будет иметь продолжение и подтверждение в ближайшем будущем.

Но пока она может все это доказывать только на словах. Вот и хочет она его «съесть», «расцеловать». Что это? То, за что Платон принимает эти обещания — причуды богатой невесты, которая никогда не перейдет социальной границы и ничего себе не позволит с нищим, с неровней. Да нет же! Сейчас сегодняшняя Поликсена способна на что угодно, на все, чего нельзя, и силой сдерживает себя потому, что и сама еще не все поняла, и сама еще не обвыклась с чудом, которое на нее снизошло, и Платону еще не объяснила того, что с ней случилось и что он должен понять и принять как совершенно другую норму их отношений. А он не понимает! И думая, что все по-старому, только бессовестней, потому что говорить ему о том, что она «съела бы» его, выходя за генерала, и жестоко, и бессовестно, и безнравственно! Вот он и обрушивает на нее свой сокрушительный монолог. Монолог дерзкий, ни по какой статье не дозволенный! Что же слышит Поликсена? Хоть и говорит по заведенному порядку, по инерции: «Как ты смеешь?..», но все ее существо замирает от восторга: вот это любовь! Вот это огонь! И Поликсена провоцирует и проверяет, есть ли край этому счастью, этому чуду:


Поликсена. Как ты смеешь такие слова говорить!

Платон. Отчего же и не говорить, коли правда?


Опять, как и днем, эта «правда». Да что же это за сила такая в этой правде?!
Поликсена. Да ты и правду мне не смей говорить.

Платон. Нет, уж правду я никому не побоюсь говорить. Самому лютому зверю — льву и тому в глаза правду скажу.

Поликсена. Он тебя растерзает.

Платон. Пущай терзает. А я ему скажу: терзай, ну, терзай, а правда все-таки на моей стороне.


Ну вот вам, пожалуйста, чем не христианский мученик, погибающий за свою веру в Колизее!

Весь пылкий монолог Платона, все его горячие нападки на барабошевское мироустройство — это не про любовь. Или не только про любовь. Это реванш за собственную измену Правде! Ведь он заколебался, когда обстоятельства {443} больно ударили его, он сник, он перестал размахивать своим мечом в защиту Правды. Значит, хоть ненадолго, но предал ее, отступился. Потому теперь и берет столь горячий реванш за временное отступничество.

Но у Поликсены другая забота: как его — такого! — любить, как быть достойной его. Так и спрашивает: как же мне любить тебя? Научи! «А вот ты почувствуй любовь-то хорошенько, так уж сама догадаешься, что тебе делать следует», — отвечает Платон, совершенно очевидно не имея в виду ничего, кроме горячего поцелуя, скажем. И Поликсена думает. И вот придумывает: «Я теперь знаю, что мне делать; я выдумала: я завтра скажу бабушке, что люблю тебя и кроме тебя ни за кого замуж не пойду». И далее: «Скажу: коли не хотите меня обидеть, так давайте приданое, а то и не надо… я и без приданого, только б за него».

Это уже приближение к ответному подвигу. Правда, пока еще только на словах. И тем не менее. Платон потрясен — теперь его очередь быть потрясенным. Ведь если с Поликсеной происходит тот процесс, о котором я сказал, то и поведение ее сегодня какое-то иное, чем обычно. Пусть не сразу, но Платон не мог не почувствовать постепенной этой перемены. Поэтому это серьезнейшее и ответственейшее заявление Поликсены и потрясает его. Значит, она… действительно любит!.. Мир перевернулся!

«Вот теперь мне и в яму не так горько идти!».

Потому что убедился в действительной любви Поликсены? И поэтому. Но главное — другое. Главное, что это Правда побеждает! Потому-то так замедленны и как бы холодноваты собственно «любовные» реакции Платона. Мы не должны забывать, что есть очень важное действующее лицо — Правда. И она верный и надежный сценический партнер Платона. Там, между ними, свои «диалоги», свои общения, взаимоотношения.

И тут выследивший их Глеб, доложивший хозяйке, что вора поймал, предупреждает Поликсену, что сюда идут все. Она скрывается, посоветовав Платону бежать. Но не тут-то было. Железной хваткой схватил его Глеб и поднимает страшный крик, видя приближающихся хозяев.

Вот так конфуз: «на словах ты, братец, патриот, а на деле фрукты воруешь?» И кажется, сейчас будет разыгран очередной барабошевский спектакль, да только бабушке не до смеха! Ее смутные подозрения подтверждаются. Значит, правильно она почувствовала, что давешнее письмо, над которым так беспечно хотели посмеяться, адресовывалось Поликсене…


Платон. Я не вор.

Мавра Тарасовна. Так ты, миленький, не воровать приходил?

Платон. Да нет же, говорю вам! На что мне ваши яблоки?

Мавра Тарасовна Что же вы на парня напали? За что его обижаете? Он не вор. Он гулять в наш сад приходил, время провести. С кем же ты, миленький, здесь в саду время проводил?


И далее:
… Уж ты не утаивай от меня, я хозяйка. Коли есть в доме такие гулены, так их и унять можно.

Платон (решительно). Вяжите меня скорее! Я вор! Я за яблоками, я хотел весь сад обворовать.


Снова рыцарская акция Платона. Едва он сообразил, что отрицание воровства выдает Поликсену, как он снова не хочет ее назвать. И хоть нелепо делает попытку отвести подозрение, лишь сам себя разоблачая в притворстве, но по его горячности можно понять, что он «на смерть станет» в защите чести любимой, да еще после того, что она только что сказала! Так и было бы, если бы не вышла из укрытия Поликсена и не заявила со всей решительностью и мужеством: «Не верьте ему! Он ко мне приходил!»

Потрясение.

Нужно время, чтобы из него выйти.

Но ведь это тот самый повод, которого ждала Мавра Тарасовна, чтобы проявить {444} власть и навести свои порядок в пошатнувшемся своем царстве-государстве.


Мавра Тарасовна. Ничего я тут не вижу, это часто бывает. Сейчас я все дело рассужу. Кто виноват, с того взыщем; а для чего мы здесь девушку держим? И не пристало ей пустые разговоры слушать, и почивать ей пора.

… Поликсена (обнимая Платона). Бабушка, поздно вы хватились! Нас разлучить невозможно!

Мавра Тарасовна. Да зачем вас разлучать, кому нужно? Только не сейчас же вас венчать; вот уж завтра, что бог даст. Утро вечера мудренее. А спать-то тебе надо идти. Ишь, как он долго загостился. Идика, иди с богом!

Поликсена (целуя Платона). Прощай, мой милый! Я слово сдержу. Мое слово крепко, вот так крепко, как я тебя целую теперь.

Мавра Тарасовна. Ну вот так-то, честь-честью — чего лучше! Уж еще поцелуетесь! При людях-то оно не так зазорно.
Поликсена целует Платона и уходит.
Неожиданности и потрясения продолжаются! Если Платон, как ни был он счастлив перед тем, как его схватил Глеб, совсем не мог поверить, что Поликсена действительно сделает то, что обещала, и потрясен, когда она это делает, то Мавра Тарасовна никак не ожидала, что Поликсена проявит такую решительность и совершит поступок, да еще прилюдно, которому и названия-то не подберешь. И если еще только что она не без радости воспринимала то, что обстоятельства дали ей повод для наведения порядка, теперь она понимает, как трудно это сделать и как далеко зашло дело. И эта своеобразная радость сменяется озлоблением. Однако Мавра Тарасовна не теряет присутствия духа и, напротив, мобилизуется. Платон сейчас одержим своей победой. Поликсена любит его и доказала это. Но ведь это следствие того, что все-таки победила Правда. И хотя понятно, что возмездие, и самое беспощадное, грядет, и это несомненно, Платон воодушевлен и даже счастлив своим знанием, что правда свое берет, она непобедима! Мавра Тарасовна выносит мудрый и жестокий приговор, и победить его не станет сил ни у кого: «Чтоб не было пустых разговоров, я вам расскажу, что и как тут случилось. Вышла Поликсеночка погулять вечером и простудилась, и должна теперь, бедная, месяца дватри в комнате сидеть безвыходно, а там увидим, что с ней делать. Парень этот ни в чем не виноват, на него напрасно сказали: яблоков он не воровал, взял, бедный, одно яблочко, да и то отняли, попробовать не дали. Вот только и всего, больше ничего не было — так вы и знайте».

И вот ответ Платона: «Вы разговору моему не препятствуете? И за это я должен вас благодарить. Все вы у меня отняли и убили меня совсем, но только из-под политики, учтиво… и за это спасибо, хоть не дубиной. Уж на что еще учтивее и политичнее: дочь-девушку, богатую невесту при себе целовать позволяете! И кому же? Ничтожному человеку, прогнанному приказчику! Ах, благодетели, благодетели вы мои! Замучить-то вы и ее и меня замучите, высушите, в гроб вгоните, да все так учтиво, а не по-прежнему. Значит, наше взяло! Ура!! Вот оно — правду-то вам в глаза говорить почаще, вот!.. Как вы много против прежнего образованнее стали! А коли учить вас хорошенько, так вы, пожалуй, скоро совсем на людей похожи будете».

Речь это горькая. Горькая, но ликующая. Положение Платона ужасно: уж теперь-то, конечно, нет никаких надежд избежать ямы, да и Поликсену он теряет навсегда. И все-таки… Есть в этом нечто по-своему героическое. Как ни плохо Платону, но страдания его осмысленны: он претерпевает их во имя идеи, и если их выдерживает, то тем самым утверждает торжество этой идеи и своей веры в нее. Когда вслушиваешься в этот монолог, то право же не остается места для «простака», этакого духовного недоросля, каким его принято играть. Ведь тут все очень по делу, очень серьезно и вполне резонно. Речь «не мальчика, но мужа». И вот что важно: при том, что мы уже освоили в характере Платона — его наивность, искренность, незащищенность {445} против хитрости и подлости, — такой духовно зрелый монолог дает характеру новые грани и новые измерения. И это очень существенно, так как и Мавра Тарасовна, и ее сынок, и Мухояров вдруг в этом финальном моменте третьего акта видят перед собой не того потешного, хоть и строптивого «недоумка», за которого привыкли считать Платона, а опасного и непримиримого врага.

И тут следует коснуться одного практически важного вопроса. Очень часто в разработке спектакля не учитываются психологические следствия того, что действующие лица в круг своих предлагаемых обстоятельств должны были бы впустить, скажем, такой вот монолог, как приведенная заключительная речь Платона. Ведь после того, как сказано такое, определенные вещи названы своими именами, система взаимоотношений людей, населяющих пьесу, становится иной. Шлейф такого события не может не оказывать влияния, иногда существеннейшего, на ход мышления связанных с этим фактом действующих лиц.

Вот и тут. Островский заканчивает третий акт этим монологом Платона. Нет ни ремарок, подсказывающих поведение и реакции присутствующих. Нет никаких слов больше. Дальше будет только завтрашнее утро — четвертый акт. И там нет ни единого упоминания об этом выпаде Платона. Будто его и не было. Между тем, нервы Мавры Тарасовны и вся система отношений с Поликсеной, Филицатой в значительнейшей степени определяется возникшим новым отношением к Платону и осознанием действительной опасности, которую он собою представляет.
Допустим, что четвертого акта нет. Пьеса окончена. Сочиним ее продолжение из логики происшедшего.

Платон подвергнется самой тяжелой и жестокой расправе. Он тем или иным способом будет «изъят из обращения» — в яму, или найдется иной способ его изоляции и надолго, может быть, навсегда. Судьба Поликсены предрешена тем планом, который продиктовала Мавра Тарасовна. Только потому, что Поликсена сердцем узнала, что такое «полюбить», что Платон стал для нее немыслимо прекрасен, уготованная ей судьба — насильственное замужество или монастырь — приобретает истинно трагическое содержание. Что до Филицаты, то и речи быть не может о том, чтобы при таких ее художествах она хоть день осталась в доме. И старуха будет вышвырнута на улицу, без крова, без средств, оторванная от существа, которое искренне любит всей мерой неизрасходованной материнской любви.

И ведь так и начинается четвертое действие комедии. План Мавры Тарасовны начинает реализовываться. А так как кроме самой Филицаты ни один человек не знает о ее «колдовстве» и о том, кто, или лучше сказать, что такое Сила Грознов, нагнетение истинно драматической ситуации продолжается и для Поликсены, и для Платона.

Посмотрим, что же происходит.

Ночь протомилась Поликсена и тут-то — только теперь! — Филицата сжалилась и посвятила ее в свой «колдовской» замысел. Убавило ли это муки и тревоги Поликсены, которая вне всякого сомнения понимает, что ее судьба находится у трагической переломной черты и ждать спасения, кроме как от «колдуна», неоткуда? Только отчасти. При всем том, что Поликсена не блещет образованностью, она уже человек другого времени, и вера во всякого рода заговоры, клятвы, обеты у нее не столь сильна, как у бабушки. И расчет, на котором Филицата строит свой план, представляется ей достаточно фантастическим и не слишком обнадеживающим. Но все-таки это ведь лучше, чем ничего.

Рано утром Филицата привела и припрятала по каморкам Платона и Силу Ерофеича. Сказала ли она Платону, для чего его ведут? Наверняка, нет. Это такой дурень, что он может всю затею испортить. Начнет кричать о правде, или вовсе откажется идти, так как его толкают на ложь. Что уж там придумала Филицата, это неизвестно, но так или иначе, Платон «заготовлен».





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   75




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница