В. П. Руднев Характеры и расстройства личности



страница11/16
Дата09.05.2018
Размер3.7 Mb.
ТипКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16
Глава 7. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ
Тот, факт что галлюцинации выполняют функцию механизма защиты, то есть прежде всего функцию понижения тревоги, разумеется, не новость. (Ср., например: "... прежде всего, существование стремится избежать экзи­стенциальной тревоги. Галлюцинации — это тоже форма попытки избе­жать этой тревоги" [Бинсвангер 1999]). Наша цель состоит в том, чтобы, встроив этот феномен в систему учения о механизмах защиты, постараться лучше понять его феноменологию и попытаться построить метапсихологи-ческую теорию его функционирования.
С этой целью мы вводим термин экстраещия. Мы будем понимать под эк-страекцией сугубо психотический механизм защиты, суть которого состоит в том, что внутренние психологические содержания переживаются субъек­том как внешние физические явления, якобы воспринимающиеся одним или сразу несколькими органами чувств (зрительные, слуховые (в частно­сти, вербальные), тактильные, обонятельные обманы), локализующиеся либо во внешнем пространстве (в экстрапроекции — технический термин клинического учения о галлюцинациях), что касается прежде всего истин­ных галлюцинаций, или во внутреннем телесном пространстве, "в голове" (в интрапроекции) — здесь речь идет прежде всего о зрительных и слухо­вых обманах ("голосах"), которые наблюдаются при псевдогаллюцинациях Кандинского и психических (ложных) галлюцинациях Байарже (подробно типологию обманов см. [Ясперс 1996, Рыбальский 1983]).
Ниже будут рассмотрены проблемы соотношения понятий экстраекции, с одной стороны, и проекции, паранойи, бреда и сновидения — с другой; бу­дет обрисован контур коммуникативной теории экстраекции при шизофре­нии; экстраекция будет рассмотрена также в свете типологии нарративных модальностей.
Таковы проблемы, которые мы намереваемся затронуть в этой статье.
191
ЭКСТРАЕКЦИЯ И ПРОЕКЦИЯ
Разграничение экстраекции и проекции представляется первоочередной задачей прежде всего потому, что на первый взгляд кажется, будто экстра­екция есть лишь продолжение, своего рода материализация проекции или даже просто ее разновидность. Многие психиатры, по-видимому, так и счи­тали и продолжают считать. Например, ранний Юнг в книге "Психология dementia praecox" 1907 года недвусмысленно пишет: "Галлюцинацию мож­но определить как простую проекцию наружу психических элементов" [Юнг 2000: 97]. Мы постараемся показать, что это не так.
Прежде всего, "области интересов" проекции и экстраекции не совпадают экстенсионально. Если проекция характерна и для неврозов, и для погра­ничных состояний, и для психозов, то экстраекция это сугубо психотичес­кий вид защиты, она может иметь место при шизофрении, алкогольных психозах, эпилепсии, аменции, инволюционных пресенильных и сениль-ных, а также органических психозах, связанных с мозговыми травмами, при маниакальной фазе маниакально-депрессивного психоза (см. [Ясперс 1994,1996, Блейлер 1993, Рыбальский 1993]); о том, можно ли рассмат­ривать как экстраекцию феномен сновидений, см. ниже; что касается нар­котических галлюцинаций или трансперсональных психоделических пере­живаний пациентов Грофа, то их феноменология, безусловно, может быть приравнена к психотической.
С точки зрения интенсиональной кажется, что экстраекция и проекция, если последнюю понимать так, как ее понимал Фрейд, суть принципиально различные феномены. И хотя в обоих случаях идет речь о вынесении чего-то внутреннего во что-то внешнее, тем не менее особенностью проекции являются две вещи. Первая заключается в том, что между проецирующим субъектом и объектом, на который направлена проекция, всегда устанавли­вается некоторое амбивалентное эмоциональное отношение (например любви/ненависти). Вторая заключается в том, что при реконструкции про­екции как механизма защиты имеет место активно-пассивная трансформа­ция. Мы имеем в виду, что проективное представление, выражающееся высказыванием "Он меня ненавидит", является пассивной трансформацией представления, выражающегося высказыванием "Я ненавижу его" (в духе теоретического фрагмента статьи Фрейда 1912 года о случае Шребера [Freud 1981с]). То есть при проекции факт отвержения субъектом некоего психического содержания как внутреннего и перенесения его на какой-либо объект — этот факт всегда прозрачен. Когда мы говорим: "Это проек­ция", то мы подразумеваем, что нам ясно что и на что проецируется. Так, например, в хрестоматийном примере проективной ревности "субъект за­щищается от собственных желаний неверности, вменяя неверность в вину супругу" [Лапланш—Понталис 1996: 381].
192
В случае экстраекции мы не наблюдаем ни такого эмоционального отноше­ния, ни трансформаций, ни прозрачности. Да, безусловно, экстраекция при бреде преследования в каком-то важном смысле является продолжением паранойяльной проекции: преследователь это тот, кто "меня ненавидит" как проекция того, кого "ненавижу я сам" [Freud 1981с]. Но сама экстра­екция не выводима из проективной трансформации. Например, если чело­век при параноидной шизофрении слышит в бреде преследования голоса, которые ему угрожают, или при delirium tremens видит чертей, которые издеваются над ним, корчат рожи, грозят кочергой и т.д., то совершенно не очевидно, с какими именно внутренними содержаниями соотносятся и трансформацией чего являются эти голоса и эти видения.
Итак, можно сказать, что экстраекция и проекция соотносятся примерно так же, как психоз и паранойя. Или, дополняя приблизительную схему Фе-ренци (мы имеем в виду работу [Ференци 2000]), можно сказать, что ли­ния "невроз—паранойя—психоз" соответствует линии "интроекция—про­екция—экстраекция".
Уточняя эту схему, можно сказать, что между проекцией и экстраекцией находится механизм проективной идентификации, выделенный впервые Мелани Кляйн и характерный именно для пограничных состояний — см. [Мак-Вильяме 1998, Кернберг 1998, 2000]. Суть проективной идентифи­кации заключается в том, что человек не просто проецирует на другого свои внутренние комплексы, но вынуждает его вести себя таким образом, как будто у него действительно есть эти комплексы. Здесь один шаг до эк­страекции — достаточно лишь того, чтобы надобность в этом другом субъекте отпала, что происходит при психотическом отрицании, отверже­нии, отказе (Verleugnung Фрейда, forclusion Лакана) от реальности и замене ее потусторонней психотической реальностью, носящей экстраективный характер.
На противоположном конце этой цепочки, находящемся ближе к невроти­ческой (депрессивной) интроекции, располагается обсессивная изоляция, когда невротик считывает с определенных объектов реальности некие судьбоносные знаки (как было, например, с пациенткой Бинсвангера Ло­лой Фосс [Бинсвангер 1999]) в духе обсессивно-мистической идеи "все­властия мысли" [Фрейд 1998], что также является одним из путей к экст­раекции. Таким образом, вся цепочка, связывающая невроз и психоз, в це­лом выглядит примерно так:
вытеснение ("внешнее"-сознательное становится "внутренним"-бессознательным) — истерия
изоляция (фрагмент внешнего рассматривается во внутреннем символическом контексте) — обсессия
193
интроекция (внешнее переживается как внутреннее) — де­прессия
отрицание (внешнее отвергается во имя внутреннего) — шизо­идная психопатия
проекция (внутреннее переживается как внешнее) — параной­яльная психопатия
проективная идентификация (внутреннее ведет себя как внеш­нее) — пограничные состояния
экстраекция (внутреннее превращается во внешнее) — галлю­цинаторный психоз
(Логика движения от невротического к психотическому такова: вытесне­ние и изоляция — "высшие", вторичные механизмы защиты, они действу­ют "внутри" сознания между его инстанциями (сознательным и бессозна­тельным) — это классические неврозы отношения (истерия и обсессия); начиная с депрессии (нарциссического, то есть потенциально психозоген-ного, невроза) (эта классическая фрейдовская типология "психоневрозов" изложена, например, в [Фрейд 1989, Брилл 1996]), уже действуют прими­тивные первичные (архаические) механизмы защиты, осуществляющие взаимодействие между психикой в целом и реальностью.)
Поскольку экстраекция практически всегда сопровождает острую форму шизофрении (в ее параноидной разновидности), то естественным будет попытаться проникнуть в механизм экстраекции именно на материале это­го психического заболевания.
ЭКСТРАЕКЦИЯ И ШИЗОФРЕНИЯ
Здесь мы обратимся к концепции шизофрении Грегори Бейтсона, согласно которой шизофреник не различает высказывание и метавысказывание. По-своему об этом писал уже Лакан:
Обратите внимание, сколько в нормальных субъектах, а следова­тельно и в нас самих, происходит вещей, которые мы постоянно стараемся не принимать всерьез. Вполне возможно, что главная разница между нами и психически больными в этом и состоит. Именно поэтому в глазах очень многих, даже если они не отдают себе в этом отчет, психически больной — это воплощение того, к чему может привести привычка принимать вещи всерьез [Лакан 2000:226].
Свою идею о неразличении шизофреником различных уровней коммуника­ции Бейтсон иллюстрирует дзенской притчей, когда учитель заносит палку
194
над головой ученика и говорит: "Если ты скажешь, что эта палка реальна, я ударю тебя. Если ты скажешь, что эта палка нереальна, я тоже ударю тебя. Если ты ничего не скажешь, я тоже ударю тебя". В отличие от ученика, ко­торый догадывается вырвать палку из рук учителя, шизофреник оказыва­ется в безвыходном положении. Что ни скажешь, все будет плохо. Приво­дим ставший уже парадигмальным пример:
Молодого человека, состояние которого заметно улучшилось пос­ле острого психотического приступа, навестила в больнице его мать. Обрадованный встречей, он импульсивно обнял ее, и в то же мгновение она напряглась и как бы окаменела. Он сразу убрал руку. "Разве ты меня больше не любишь?" — тут же спросила мать. Услышав это, молодой человек покраснел, а она заметила: "Дорогой, ты не должен так легко смущаться и бояться своих чувств". После этих слов пациент был не в состоянии оставаться с матерью более нескольких минут, а когда она ушла, он набросился на санитара, и его пришлось фиксировать [Бейтсон 2000: 243].
Определяя эту ситуацию, Бейтсон далее пишет о шизофреногенной комму­никации в целом:
(1) Индивид включен в очень тесные отношения с другим чело­веком, поэтому он чувствует, что для него жизненно важно точ­но определять, какого рода сообщения ему передаются, чтобы ре­агировать правильно.
(2) При этом индивид попадает в ситуацию, когда этот значимый для него другой человек передает ему одновременно два разно­уровневых сообщения, одно из которых отрицает другое.
(3) И в то же самое время индивид не имеет возможности выска­зываться по поводу получаемых им сообщений, чтобы уточнить, на какое из них реагировать, т.е. он не может делать метакомму-никативные утверждения [Бейтсон 2000: 234].
В этой ситуации шизофреник может реагировать тремя разными способа­ми, соответствующими трем типам шизофрении. "Он может, например, ре­шить, что за каждым высказыванием стоит какой-то скрытый смысл <...> он станет подозрительным и недоверчивым". Это проективно-паранойяль-ная реакция. Он может, наоборот, отнестись к высказыванию тотально не­серьезно и реагировать на него смехом и кривляньем — гебефреническая реакция. Наконец, он может вообще перестать отвечать и как-либо реаги­ровать на выказывание, затаиться, "притвориться мертвым" — кататони-ческая реакция [Бейтсон: 236—237]. Но наиболее радикальная реакция это четвертая — экстраекция, которая эквивалентна вырыванию учеником палки из рук учителя.
195
Бейтсон предусматривал и эту возможность: "...обращение к галлюцинаци­ям позволяет испытуемому разрешить проблему, порожденную противоре­чащими друг другу командами" [Бейтсон: 249]. В чем же смысл того, что, когда даются два противоречивых высказывания, решение приходит в пси­хотической реакции видения или слышания иллюзорных вещей? Можно было бы ответить в духе классического структурализма К. Леви-Строса и А. М. Пятигорского [Леви-Строс 1983, Пятигорский 1965], что экстраек­ция есть реакция мифологической нейтрализации, когда построение гал­люцинаторного нарратива медиирует и тем самым обесценивает противо­речивость предложенных шизофренику высказываний. Это будет правиль­ным, но недостаточным объяснением. К тому же оно уведет нас далеко в сторону к юнгианскому пониманию природы психотического. Но это слишком легкий путь — мы по нему не пойдем.
Вернемся к концепции Грегори Бейтсона и его коллег. Говоря о неразличе­нии уровней коммуникации, он ссылается на теорию логических типов Рассела. То есть он говорит о том, что шизофреник не в состоянии проде­лать ту процедуру, которую Рассел применяет к противоречивому выска­зыванию типа "Лжец говорит: «Я лгу»", чтобы снять его парадоксальность логическим путем. Суть решения Рассела в том, что, как это в афористи­ческой манере выразил Витгенштейн, "ни одна пропозиция не может сви­детельствовать о самой себе, поскольку пропозициональный знак не может содержаться в самом себе" ("Логико-философский трактат", 3.332). Вот как сам Рассел излагает суть своей теории логических типов:
Проще всего проиллюстрировать это на парадоксе лжеца. Лжец говорит: "Все, что я утверждаю, ложно". Фактически, то, что он делает, это утверждение, что оно относится к тотальности его ут­верждений, и, только включив его в эту тотальность, мы получа­ем парадокс. Мы должны будем различить суждения, которые от­носятся к некоторой тотальности суждений, и суждения, которые не относятся к ней. Те, которые относятся к некоторой тотально­сти суждений, никак не могут быть членами этой тотальности. Мы можем определить суждения первого порядка как такие, ко­торые не относятся к тотальности суждений; суждения второго порядка, — как такие, которые отнесены к тотальности первого порядка и т.д. ad infinitum. Таким образом, наш лжец должен бу­дет теперь сказать: "Я утверждаю ложное суждение первого по­рядка, которое является ложным". Он поэтому не утверждает суждения первого порядка. Говорит он нечто просто ложное, и доказательство того, что оно также и истинно, рушится. Такой же точно аргумент применим и к любому суждению высшего поряд­ка [Рассел 1993: 25—26].
196
Таким образом, Рассел предполагает, что нормальный человек способен различать уровень высказывания и уровень метавысказывания. Бейтсон же полагает, что шизофреник это сделать не в состоянии, поскольку в си­туации двойного послания любая его интерпретация будет грозить ему психологическими санкциями со стороны собеседника и, соответственно, фрустрацией, поэтому постоянная парадоксальная коммуникативная ситуа­ция, в которой он находится, и ведет к расщеплению, шизофреническому схизису.
И вот здесь мы обратим внимание на то, как реагировал на теорию типов Витгенштейн. Суть его возражений состоит в том, что теория типов не нужна, так как сама структура высказывания показывает или может пока­зывать при соответствующей формально-логической экспликации, что в ней относится к одному уровню, а что к другому.
В сущности, Витгенштейн утверждает следующее. Все предложения равны, нет никакой иерархии и никаких уровней коммуникации. Просто мы поме­щаем предложение в соответствующий контекст, и этот контекст сам пока­зывает, к какому типу высказываний принадлежит данная пропозиция.
Допустим, я говорю кому-то: "Я тебе оторву голову". Серьезно я говорю или шучу, должно быть ясно из контекста. Но какое отношение имеет от­рицание Витгенштейном теории логических типов к шизофрении и экстра-екции? Увы, самое прямое. Идея о том, что логическая структура сама себя показывает, — одна из самых важных идей "Трактата" — не имела строго­го логического смысла и была воспринята логиками как странная и экстра­вагантная (вспомним, что словом "экстравагантность" Бинсвангер обозна­чает одну из определяющих черт в манере поведения шизофреника [Бинс­вангер 1999а]). Противопоставление того, что может быть сказано, тому, что может быть лишь показано, Витгенштейн распространяет на всю об­ласть человеческого знания, которое делится на две части: естественно­научное знание, о котором можно говорить, и абсолютное аксиологическое знание (прежде всего этика и эстетика), которое может только показывать себя. Все это Витгенштейн называет "мистическим" (6.522 Бывает, конеч­но, нечто невысказываемое. Оно себя само обнаруживает [zeigt sich]; оно мистично) (Перевод мой. — В. Р.).
И вот мы хотим сказать, что шизофреник реагирует на двойное послание не по Расселу, а по Витгенштейну1. В своих реакциях — параноидной, ге-бефренической или кататонической он показывает, обнаруживает (zeigt) логическую противоречивость данного ему сообщения. В предельном слу-
1 Как показано нами в специальной работе [Руднев 2001b], Витгенштейн страдал латентной (малопрогредиентной) формой шизофрении, что не могло не отразиться на структуре его главного произведения. Именно отсюда странности, "экстравагантности" "Трактата", такие, например, как гротескная роль отрицания как глобальной операции получения общей формы пропозиции (отрицание реальности - conditio sine qua non психотического мышления [Freud 1981а, 1981b]).
197
чае ему самому кто-то показывает — в виде галлюцинации — неразреши­мую противоречивость этого сообщения.
Итак, расселовской позиции логических уровней языка Витгенштейн про­тивопоставляет концепцию сказанного и показанного. Но действительно ли сказанное и показанное так принципиально отличаются друг от друга? Жесты, как показывает современная наука, чуть ли не так же конвенцио­нальны, как слова. Идея Витгенштейна, что все предложения находятся на равном уровне, по нашему мнению, и есть шизофреническая идея. Идея, что логическая структура сама себя показывает, — зловещий росток па­раноидного мышления. Ср. детскую игру, когда один говорит: "Скажи чест­ное слово", а другой говорит: "Честное слово", но при этом держит за спи­ной скрещенные пальцы, что является эквивалентом того, что логическая форма, находящаяся в скрытом (за спиной) виде, показывает: это "не счи­тается". Чтобы понять смысл высказывания, надо убедиться, что показыва­ет логическая структура, есть ли за спиной у собеседника скрещенные пальцы. Этот навязчивый поиск скрещенных пальцев и есть параноидная реакция на высказывание. "Шутит он или говорит всерьез? Что он имеет в виду? Как относиться к его словам?" Остается сделать еще один шаг. Отка­заться вообще от попыток понять речь другого в обыденном смысле. В па­раноидном или парафренном сознании все тотально символично, каждое высказывание в принципе имеет отношение ко мне, хочу я этого или нет. И в этом смысле не может вставать вопрос об уровнях понимания высказы­вания — каждое высказывание воспринимается a priori серьезно (ср. ха­рактерную постоянную серьезность Витгенштейна, отмечаемую всеми ме­муаристами и биографами [Monk 1991, Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель 1994]). То есть все, что я воспринимаю, с одной стороны, на­правлено на меня, но, с другой стороны, я ничего не могу с этим поделать, потому что все это не зависимо от моей воли, исходит не от меня (ср. ана­лиз параноидно-парафренного случая П. В. Волковым — пациентка боро­лась против таинственного заговора, целью которого было сломить ее волю и подчинить личность [Волков 2000]). Вот это уже и есть экстраек-ция. Бредовый Другой сначала может говорить ("голоса"), но его не видно. Потом он уже — "zeigt sich". Зрительная галлюцинация — наиболее убе­дительная экстраективная позиция, потому что видимое более убедитель­но, чем услышанное ("Я это видел собственными глазами", "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать"). Галлюцинация служит, таким образом, подтверждением внешнего мира, хотя это уже не подлинный Umwelt, а альтернативный психотический.
Здесь возможно возражение, что для шизофрении характерны прежде все­го не зрительные, а вербальные галлюцинации. Отметим с этой точки зре­ния два момента. Первый заключается в том, что язык, который субъект слышит при галлюцинациях, это уже не обычный человеческий язык, это язык потусторонний, "базовый", или "фундаментальный", язык, как назы-
198
вал его Даниель Шребер, на котором общаются с другими мирами. В этом языке либо семантика, либо синтаксис, либо прагматика, либо все вместе искажается. Это язык, который описывает психотическую реальность, и речь на этом языке складывается в психотический дискурс (о котором под­робно см. [Руднев 2000]). И второе — галлюцинаторный субъект этой психотической речи. Этот субъект тоже потусторонний: Бог, божествен­ные лучи у Шребера, "силы" у психотической пациентки Вильгельма Райха [Райх 1999], оракул Лолы Фосс, пациентки Бинсвангера [Бинсван-гер 1999] или просто некая безличная зловещая угрожающая субстанция, как у пациентки Волкова [Волков 2000].
Коммуникативный смысл вербальной экстраекции как ответа на неразре­шимое парадоксальное послание, идущее из обыденного мира, заключается в том, что эта логическая неразрешимость и авторитарность (как правило, автором двойного послания является шизофреногенная мать) гротескно искажается и заостряется и в этом смысле тоже "показывает себя". Ответ на противоречивую речь — это психотический дискурс на "базовом язы­ке", ответ на авторитарное послание шизофреногенной матери — еще бо­лее авторитарная фигура галлюцинаторного отца (или Бога, например Бога Отца) как универсального психотического защитника или, по крайней мере, партнера по психотическому диалогу (о роли фигуры отца или его субститутов при психозе см. [Лакан 1997]; см. также следующую главу). Защитная функция экстраекции, блокирующей шизопорождающее посла­ние, проявляется в том, что она является противовесом неразрешимой жиз­ненно-коммуникативной задаче и в каком-то смысле защитой более эф­фективной, чем паранойя, гебефрения и кататония. В каком же смысле?
По-видимому, в том, что экстраекция в большей степени позволяет субъек­ту сохранно существовать в некоем законченном мире, пусть и психоти­ческом. Недаром говорят о "галлюцинаторном рае", которого, по словам Блейлера, может достичь только талантливый шизофреник. В определен­ном смысле таким раем была психотическая система Шребера, которую он по-своему связно и логично описал в своих мемуарах. Подобным раем яв­ляется любая эзотерическая мистическая система, например метаистори-ческая концепция Даниила Андреева, описанная им в "Розе мира". В каком-то смысле Даниил Андреев говорит здесь на "базовом языке", слова и про­позиции которого ему сообщили галлюцинаторные голоса и силы. Homo normalis (выражение Райха) не в состоянии понять до конца дискурс Дани­ила Андреева, когда тот, ссылаясь на свое знание, полученное при помощи псевдогаллюцинаций, пишет нечто вроде: "И тогда наконец третий уицра-ор испустил дух" [Андреев 1991]. Но при этом важно, что галлюцинатор­ная система не только не воспрепятствовала личностной сохранности Да­ниила Андреева, но, возможно, обеспечила ему эту сохранность в его не­легкой жизни.
199
То же самое можно сказать и о случае Боэция ("Утешение Философией"). Если этот случай действительно имел место, то это была экстраекция, кото­рая послужила медиативным снятием неразрешимого жизненного проти­воречия.
Тем временем, пока я в молчании рассуждал сам с собою и запи­сывал стилем на табличке горькую жалобу, мне показалось, что над моей головой явилась женщина с ликом исполненным досто­инства и пылающими очами, зоркостью своей далеко превосходя­щими человеческие, поражающими живым блеском и неисчерпа­емой притягательной силой; хотя была она во цвете лет, никак не верилось, чтобы она принадлежала к нашему веку. Трудно было определить и ее рост, ибо казалось, что в одно и то же вре­мя она и не превышала обычной человеческой меры, и теменем касалась неба, а если бы она подняла голову повыше, то вторг­лась бы в самое небо и стала бы невидимой для взирающих на нее людей [Боэций 1990].
Сначала галлюцинация явилась перед философом зрительно, затем она за­говорила с ним на "базовом языке" (базовом в том смысле, что он не касал­ся повседневной жизни и ее кажущихся противоречий).
По-видимому, ситуация экстраективного "утешения Философией" является достаточно универсальной в мировой культуре. Еще один яркий пример — "Бхагаватгита". Предводителю пандавов Арджуне, фрустрированному "двойным посланием": с одной стороны, долг кшатрия повелевает сражать­ся, с другой — противники — ближайшие родственники, кузены, — явля­ется бог Кришна и в длительной беседе (составляющей содержание поэмы) снимает все противоречия.
Об "утешении галлюцинацией" и о нахождении ее по ту сторону логики проницательно писал уже Адлер в 1912 году в статье "К теории галлю­цинаций":
И только там, где Я извлекается из общества и приближается к изоляции, — в мечте, в которой стремятся к победе над всеми ос­тальными, в смертельной, изнемождающей неопределенности, возникающей у путника в пустыне, когда в мучительной медлен­ной гибели сама собой рождается приносящая утешение фата-моргана, в неврозе и в психозе, у изолированных, борющихся за свой престиж людей, — зажимы ослабевают, и душа, словно в опьянении, с экстатическим пылом вступает на путь ирреально­го, лишенного общности, строится другой мир, в котором галлю­цинация играет огромную роль, поскольку логика не столь суще­ственна [Адлер 1995: 90].
200
Но даже когда галлюцинация не утешает, а угрожает, что чаще всего и бы­вает при параноидной шизофрении, она все равно в каком-то смысле явля­ется защитой против хаоса распада личности. Так, Бинсвангер, анализируя случай Лолы Фосс, пишет, что, когда у пациентки начался бред, она справ­лялась с ним легче, чем когда она существовала в пограничном состоянии, потому что последняя ситуация была более стабильной альтернативой ре­альному миру. В терминах Dasein-анализа Бинсвангер пишет об этом так:
Вторая альтернатива — проигрывание себя миру — не противо­речит гипотезе, что существование в тревоге хватается за ничто мира; потому что, проигрывая себя миру, существование вообще не делает попытки схватиться за мир, поэтому не находит ниче­го, с помощью чего оно может понять себя, но придумывает себе мир. Это означает, что существование больше не растрачивает себя в беспокойном ожидании, в раскрывании и контролирова­нии вечного положения дел в мире, но что теперь оно растрачи­вает себя только на нынешнее положение дел, которое раз и на­всегда определено Ужасным, — то есть в ситуации постоянно присутствующей опасности. Отданное в руки постоянной угрозы со стороны омиренного Ужасного и парализованное его превос­ходящей силой, Dasein больше не в состоянии понять мир как опасность, подлинное свободное понимание "я" тоже прекраща­ется. Бытие-в-мире больше не предполагает беспокойство как форму решительного действия, но только в смысле само-отрека-ющегося мечтания об опасности [Бинсвангер 1999: 273].
Ср. Рассуждения Хайдеггера об ужасе, которыми, вероятнее всего, навеяны вышеприведенные строки Бинсвангера:
Каково феноменальное отличие между тем, от чего ужасается ужас, и тем, от чего страшится страх? От — чего ужаса не есть внутримирное сущее. Поэтому с ним по его сути невозмож­но никакое имение-дела. Угроза не имеет характера некой опре­деленной вредоносности, задевающей угрожаемое в определен­ном аспекте какой-то особенной фактичной возможности быть. От — чего ужаса совершенно неопределенно. Эта неопреде­ленность не только оставляет фактично нерешенным, какое внутримирное сущее угрожает, но говорит, что вообще внутри-мирное сущее тут "нерелевантно". Ничто из того, что подручно и/или налично внутри мира, не функционирует как то, перед чем ужасается ужас. Внутримирно раскрытая целость имения-дела с наличным и подручным как таковая вообще здесь не при чем. Она вся в себе проседает. Мир имеет характер полной незначи­тельности. <...>
201
Ужас отнимает, таким образом, у присутствия возможность падая понимать себя из "мира" и публичной истолкованности. Он от­брасывает присутствие назад к тому, за что берет ужас, к его собственной способности-быть-в-мире. Ужас уединяет присут­ствие в его наиболее своем бытии-в-мире, которое в качестве по­нимающего сущностно бросает себя на свои возможности. <...>
Ужас обнажает в присутствии бытие к наиболее своей способно­сти быть, т.е. освобожденностъ для свободы избрания и выбора себя самого [Хайдеггер 1997: 186—188].
ЭКСТРАЕКЦИЯ И МОДАЛЬНОСТЬ
В книге "Психология шизофрении" А. Кемпинский пишет по этому поводу
следующее:
Главной чертой шизофренической космологии является фантас­тика и магия <...>. Шизофренический мир наполняют таинствен­ные энергии, лучи, силы добрые и злые, волны, проникающие в человеческие мысли и управляющие человеческим поведением. В восприятии больного шизофренией все наполнено божеской или дьявольской субстанцией. Материя превращается в дух. Из человека эманируют флюиды, телепатические волны. Мир стано­вится полем битвы дьявола с богом, политических сил или ма­фии, наделенных космической мощью. Люди являются дублика­тами существ, живущих на других планетах, автоматами, управ­ляющими таинственными силами [Кемпинский 1998: 135].
Даже если в самой галлюцинации нет ничего чудесного, например больной видит просто какие-то узоры на стене, которых объективно не существует, то сама идея восприятия того, чего нет, носит алетический характер, так как с обыденной точки зрения "этого не может быть". Более того, можно сказать, что в обыденной жизни сфера экстраекции — это единственное место (и время), когда вообще возможно проявление чудесного. Можно даже высказать предположение, что идея чудесного в принципе могла воз­никнуть только потому, что люди время от времени сходили с ума (по ана­логии с идеей Н. Малкольма о том, что понятие сновидения могло возник­нуть только потому, что люди время от времени рассказывали друг другу свои сновидения [Малкольм 1993]) (сопоставление феноменологического статуса сновидений и галлюцинаций см. ниже). В принципе, правда, можно сказать и наоборот — что сны и безумие могли возникнуть только как вме­стилища чудесного. Об этом сказано у Достоевского словами Свидригайло-ва, который был галлюцинантом:
202
Привидения — это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну а чуть заболел, чуть нарушился земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим ми­ром больше, так что когда умрет совсем человек, то прямо и пе­рейдет в другой мир.
Так или иначе, экстраективное отношение к миру совершенно явственно окрашено в алетический модальный план, то есть экстраективный мир это алетический нарративный мир (о нарративных мирах см. о нарратичных модальностях главу "Модальности, характеры и механизмы жизни"). Глав­ной характеристикой этой модальности является смена оператора "невоз­можно" в модальном высказывании на оператор "возможно".
Можно сказать даже, что в обыденном сознании понятие "невозможное", с одной стороны, и "галлюцинация" и бред, с другой, являются синонимами. Когда человек сталкивается с чем-то необычным, он говорит: "Это невоз­можно, бред какой-то!" Столкновение с чудесным настолько сращено с идеей экстраекции, что, когда человек не готов к встрече со сверхъесте­ственным, он интерпретирует происходящее с ним экстраективно. В этом плане характерно место в романе "Мастер и Маргарита", когда Воланд спрашивает Мастера, верит ли тот, что перед ним действительно дьявол. "Приходится верить, — сказал пришелец, — но, конечно, гораздо спокой­нее было бы считать вас плодом галлюцинации".
В принципе в экстраективном алетическом мире господствует полный ло­гический разнобой, отсутствие действия фундаментальных законов бинар­ной логики: объект может не быть тождественным самому себе, двойное отрицание — не быть эквивалентным утверждению, a tertium — datur, что и соответствует идее шизофренического расщепления, которое имплици­рует продуцирование противоречивых высказываний (знаменитый пример Блейлера, когда больной произносит одно за другим два противоречивых высказывания "Я такой же человек, как и все" и "Я не такой человек, как все" [Блейлер 1993]).
Это торжество паралогики в экстраективном сознании закономерно в том смысле, что такому сознанию теперь уже нет нужды бояться противоречи­вых посланий шизофреногенных родственников (с другой стороны, навер­ное, можно сказать, что эта паралогичность в какой-то мере результат воз­действия этих посланий; мысль о том, что шизофреника делает таким его ближайшее социальное окружение — родители и родственники, — выска-
203
зывал уже В. Райх, и она стала одной из самых важных для представителей антипсихиатрии — Р. Лейнга, Г. Бейтсона, Т. Саса [Лейнг 1995, Бейтсон 2000, Szasz l974].
С другой стороны, модальный ракурс экстраекции позволяет еще по одно­му параметру отграничить ее от проекции (соответственно — паранойю от шизофрении). В случае паранойяльной проекции, сверхценных идей, бреда отношений, любовного бреда (эротомании) актуализируется прежде всего аксиологическая модальность. Все три пропорции, которые проанализиро­ваны Фрейдом в теоретической части работы о Шребере, носят характер аксиологических модальных трансформаций — аксиологические операто­ры меняются местами (на место "хорошего" становится "плохое" и vice versa).
Я люблю его — Я не люблю его — Я ненавижу его — Он ненавидит меня (паранойя)
Я люблю его — Не я люблю его — Она любит его (бред ревности)
Я люблю его — Я люблю не его — Я люблю ее — Она любит меня (эротомания) [Freud 1981с: 200—203].
В сущности, граница между паранойей и параноидной шизофренией фак­тически совпадает с границей между аксиологическим и алетическим. Ког­да в сознании больного имеется представление о том, что "все следят за ним, все задумали против него плохое" и т.д., то это гротескно выражен­ная аксиология, когда же к этому добавляется, что "я вижу, что все, что на­писано в газетах, написано про меня, и все телевизионные передачи по­священы мне, и я слышу голоса, которые мне угрожают, и вижу персона­жей, которые хотят меня убить", то это подключается алетический план, и здесь мы имеем дело уже с экстраекцией и, стало быть, с явственным пси­хотическим миром. При паранойе все вектора, идущие от мира к Я, как бы сужаются в одной точке, при шизофрении, наоборот, они расширяются до бесконечности.
Важность алетического измерения при экстраекции заставляет обратиться к сопоставлению галлюцинаций и двух смежных психологических явле­ний — сновидений и бреда.
Суждение о том, что сновидение и галлюцинация это одного поля ягоды, что сновидение это нормальная физиологическая галлюцинация, является общераспространенным со времен "Толкования сновидений" Фрейда, а воз­можно, и раньше. Здесь мы постараемся уточнить эту точку зрения.
С одной стороны, в каком-то важном смысле сновидения и галлюцинации (но не иллюзии) сходны, так как они объективно не существуют, у них нет плана выражения, означаемого, в материальном мире (поэтому выражения "язык сновидений" и "язык галлюцинаций" некорректны — у языка долж­на быть денотативная основа: скорее это нечто напоминающее "индивиду-
204
альный язык" у позднего Витгенштейна или "внутреннюю речь" у Пиаже и Выготского). В этом смысле, перефразируя мысль Н. Малкольма о понятии сновидения [Малкольм 1993], можно сказать, что, если бы люди не свиде­тельствовали о своих галлюцинациях, само это понятие не могло бы воз­никнуть (бывают, конечно, индуцированные массовые галлюцинации, но в этом случае воспринимающих их индивидов целесообразно рассматривать как единое патологическое сознание, которое можно с легкостью отграни­чить от других — нормальных — сознаний).
С другой стороны, галлюцинирование в корне отличается от сновидений тем, что оно может встраиваться в повседневную жизнь субъекта, а снови­дение не может (когда же это происходит, то служит признаком психоти-зации сознания, и в этом случае говорят об онерическом или онейроидном сноподобных синдромах). В принципе наиболее сильная сторона развитых экстраективных систем как раз заключается в том, что они могут уживать­ся и сотрудничать с обыденным миром. Такие системы представлены в сви­детельствах ясновидцев и психических больных. Подобное сотрудничество имеется даже в мемуарах Шребера. Несмотря на то, что в них говорится на "базовом языке" о фантастических вещах, тем не менее автор отдает себе отчет в том, кто он такой, правильно называет окружающих людей, и при этом его лечащий врач доктор Флешиг и Бог существуют в его дискурсе на равных правах. Симбиотичность характеризует также "Розу мира" Даниила Андреева. С одной стороны, в ней есть вполне нормальные с точки зрения обыденного сознания рассуждения об исторической роли того или иного деятеля, но, с другой стороны, эти исторические деяния тут же интерпре­тируются деятельностью светлых и темных сил (в российском метаистори-ческом контексте это противостояние демиурга Яросвета и уицраора Жругра), при этом предполагается, что хотя, скажем, Иван Грозный и Алек­сандр I, с одной стороны, и демиурги и уицраоры, с другой, существуют в разных мирах, но это различие не носит абсолютного характера: после смерти исторические деятели в соответствии со своими деяниями попада­ют в различные области этих запредельных миров и уже непосредственно вступают в контакты с ангелами и демонами. Психотичность этого замеча­тельного произведения заключается в том, что автор не делает принципи­ального различия, каков источник полученной информации, откуда он чер­пает сведения о лицах и событиях, происходящих с ними: из исторических источников или из своего галлюцинаторного опыта. Здесь вспомним идею Витгенштейна, что "все предложения равны" и что сама их структура по­казывает себя. И действительно — показывает во всей красе.
Чрезвычайно важным отличием сновидения от экстраекции является то, что при экстраекции субъект на самом деле может действовать, а не про­сто ему снится, что он действует. Он не лежит с закрытыми глазами в пас-
205
сивной позе, с ним действительно все время что-то происходит в реальном мире. Приводим пример из книги М. И. Рыбальского:
Больной Т. Г., 38 лет.
Диагноз: шизофрения, приступообразно-прогредиентная форма. Алкогольный делирий.
<...> Перед последним поступлением 2 дня пил. В состоянии по­хмелья появилась тревога. Вечером внезапно увидел, что малень­кая кукла-матрешка, стоявшая на телевизоре, начала плясать. Плясала она не на одном месте, а по кругу — по краям телевизо­ра. При этом размахивала руками, кивала головой. Видел это четко, удивился, "нутром понимая, что этого быть не может". Включил свет, подошел ближе, убедился, что кукла стоит, как обычно, на телевизоре. Выключил свет и лег на кушетку. При взгляде на телевизор вновь увидел, что кукла пляшет, опять включил свет — кукла стояла на месте. Так повторялось несколь­ко раз. <...> С целью уснуть съел горсть циклодола и запил ви­ном, проснувшись, услышал, что в квартире этажом выше сгова­риваются его арестовать. Понял, что организована "группа зах­вата". Из репродуктора услышал переговоры членов этой груп­пы. Говорили о нем, ругали, сговаривались, как захватить. Считал, что в комнате установлена подслушивающая аппаратура и что за ним все время следят. На следующий день чувствовал себя пло­хо. Взглянув в окно, увидел циркачей: мужчину и женщину, ко­торые ездили на одноколесном велосипеде. Вечером вновь услы­шал угрожающие голоса. Повторил прием циклодола с вином. Немного поспал. Проснувшись, вновь услышал голоса. На этот раз вторая "группа захвата" сговаривалась его убить. Обсуждали детали. Решил "живым не даваться" и порезал себе горло брит­вой. Была значительная кровопотеря, но жизненно важные орга­ны не повреждены. В хирургическом отделении продолжал слы­шать враждебные сговаривающиеся голоса, был страх. Через сут­ки все прошло [Рыбальский 1983: 184—185].
Итак, в отличие от ситуации сновидения в экстраективном мире, как прави­ло, действует двойной счет, "двойная бухгалтерия" (выражение Э. Блейле-ра). Мир теряет свою самостоятельную релевантность, но он продолжает, во всяком случае может продолжать, присутствовать формально как некий фон или даже функционально, поскольку из него пропускаются сигналы в экст-раективный мир. Здесь принципиально важно наличие возможности и под­черкивание этой возможности источников проникновения, пенетрации (термин и идея А. Сосладна [Сосланд 2001]) между обыденным миром и эк-
206
страективным мирок, поэтому так важны медиативные предметы — лучи, трубы, радиоприемники, телеэкран, электрический ток (один из пациентов В. X. Кандинского свидетельствовал о том, что против него был составлен заговор "токистов", то есть злоумышленников, которые проникали в его со­знание посредством электрического тока [Кандинский 19527).
Эта принципиально возможная и важная смычка обыденного и алетическо­го миров при экстраекции, совершенно немыслимая при сновидении, гово­рит о том, что экстраекция и сновидение при том, что их соблазнительно рассматривать как нечто однородное, представляют собой скорее различ­ные феномены.
Но самое главное в их различии это тот факт, что подлинная экстраекция всегда сопровождается бредовым переживанием, то есть результатом не­адекватного интеллектуально-экзистенциального представления о мире — о внешнем обыденном мире. В психиатрической литературе принято под­черкивать различие между галлюцинацией и бредом в том духе, что бред — это ложное суждение или система суждений о мире, а галлюцина­ция это чувственное переживание мира [Рыбальский 1993]. Мы же хотим здесь подчеркнуть их неразрывность. Впрочем, в нашем убеждении помо­гает такой авторитет клинической психиатрии, как К. Ясперс, который пре­достерегает от примитивного понимания бреда:
Видеть в бредовой идее ложное представление, которого больной упорно придерживается и которое невозможно исправить, — зна­чит понимать проблему упрощенно, поверхностно, неверно. <...> Мыслить о чем-либо как о реальном, переживать его как реаль­ность — таков психический опыт, в рамках которого осуществля­ется бредовая идея [Ясперс 1994:129] (курсив мой. — В. Р.).
На наше убеждение, что экстраекция и бред всегда находятся рядом, мож­но возразить, что определенные галлюцинаторные сенсорные обманы не сопровождаются бредовыми построениями. Например, псевдогаллюцина­ции Кандинского порой сопровождаются критическим отношением, боль­ной понимает их вымышленность и ложность. Или же такие повседневные и как будто вообще не имеющие отношения к психозу галлюцинаторные феномены, как, например, парейдолии, когда человек в узорах на стене или в форме облаков видит звериные морды или человеческие лица. Однако здесь важно не само наличие или отсутствие бреда в момент галлюциниро­вания, но сама предрасположенность, готовность к бредовому восприятию мира у субъекта в целом. Поэтому псевдогаллюцинации, которые больной с развитым интеллектом может адекватно интерпретировать как патологи­ческие явления в момент их возникновения, в другой момент, будучи соот­несены с его в целом патологическим жизненным проектом, встраиваются
207
в него и смыкаются с ним, как это было у того же Даниила Андреева. К тому же здесь важна характерная способность психотика как к симуляции, так и диссимуляции, то есть к такому поведению, которое может симулиро­вать бредовое восприятие, когда его на самом деле нет, или диссимулиро­вать его отсутствие, когда оно есть, в том случае, когда больному это вы­годно, например для того, чтобы его выпустили из больницы (ср. случай психотической пациентки П. В. Волкова [Волков 2000]). В качестве иллю­страции вспомним сложное симулятивно-диссимулятивное поведение Гам­лета, в частности эпизод разговора с Полонием, в котором Гамлет навязы­вает ему свои парейдолические восприятия, встраиваемые им в общую стратегию навязывания безумного поведения:
Гамлет: Видите вы вон то облако в форме верблюда?
Полоний: Ей-богу, вижу, и действительно, ни дать ни взять — верблюд.
Гамлет: По-моему, оно смахивает на хорька.
Полоний: Правильно, спина хорьковая.
Гамлет: Или как у кита.
Полоний: Совершенно как у кита.
Бред возможен без экстраекции (например, бред умаления и ничтожности при депрессивной фазе маниакально-депрессивного психоза — такой бред даже может быть назван интроективным), но экстраекция невозможна без бреда как генеральной интенции. Более того, можно сказать, что фено­менологической определенностью обладает именно и только бред, галлю­цинация же, в сущности, не имеет четкого феноменологического статуса (ср. выше), поскольку у нее отсутствует план выражения, означаемое, то есть именно бред в функциональном смысле может играть роль означаемо­го галлюцинации. Рассмотрим дело с точки зрения феноменологии под­тверждения истинности наличия того или другого феномена. О том, что у человека была галлюцинация, мы можем узнать, только используя един­ственный критерий — критерий свидетельства. Другой человек не может воспринять галлюцинацию свидетельствующего о ней (если только она не носит индуцированного характера, а в таком случае обоих надо рассматри­вать как единый галлюцинирующий субъект). То есть феноменологически галлюцинация имеет форму лишь свидетельства о галлюцинации, рассказ о ней: "Потом я услышал голоса, потом я увидел то-то и то-то". Критерий свидетельства плох тем, что он не подлежит верификации. Невозможно проверить, действительно ли у человека была галлюцинация или он лжет, выдумывает, симулирует и т.д.
На самом деле имеется достаточно надежный поведенческий критерий, по­зволяющий, определить подлинность переживаний субъекта. Этот крите­рий очень простой — больной может характерно жестикулировать, разма-
208
хивать руками во время галлюцинаций, отвечать на немые вопросы галлю­цинаторного собеседника, стремиться прогнать галлюцинацию, выражать характерное беспокойство, прятаться и т.д. Но здесь мы фактически вери­фицируем наличие не галлюцинаций, а бредового переживания. Если же мы имеем дело не с актуальной ситуацией бредового поведения, то под­линность галлюцинаций верифицируется наличием бредовой системы. Если Шребер настаивает на своих особых отношениях с Богом, то вряд ли имеет смысл сомневаться, что его рассказы о продолжительных беседах либо непосредственно с Ним, либо посредством "божественных лучей" были искренними. И когда Даниил Андреев рассказывает о метаисторичес-ких мистериях в эксплицитно бредовом ключе, то вряд ли имеет смысл со­мневаться в том, что он действительно имел соответствующие видения и вербально-слуховые галлюцинаторные (скорее всего, псевдогаллюцина­торные) контакты.
Ясперс, описывая "бредовые восприятия" и "бредовые наблюдения", даже не упоминает слова "галлюцинации", хотя речь идет как будто о них:
Значение вещей внезапно меняется. Больная видит на улице лю­дей в форме, это испанские солдаты. Люди в другой форме — это турецкие солдаты. Собрались солдаты всех армий. Это мировая война (запись датирована временем до 1914 года). Затем, на рас­стоянии нескольких шагов, больная видит человека в коричневой куртке. Это умерший архиепископ; он воскрес. Двое в плащах — это Шиллер и Гете [Ясперс 1994: 36].
Если психиатр опирается здесь на свидетельство больной (а не сам ходил с ней по улице), то он не может установить феноменологический статус произошедшего, то есть были ли действительно на улице какие-то солдаты или хотя бы вообще какие-то люди, которых больная приняла за "солдат всех армий", был ли человек в коричневой куртке — воскресшим архи­епископом, были ли те, кого больная приняла за Шиллера и Гете. Так или иначе, экстраективно-иллюзийное (если больная переинтерпретировала каких-то реальных персонажей) или экстраективно-галлюцинаторное (если никаких персонажей реально вообще не было) — проверить это на основании свидетельства больной невозможно, в любом случае экстраек-тивное восприятие или переосмысление осуществляется лишь на основе бредового фундамента — самой готовности увидеть в человеке в коричне­вой куртке воскресшего архиепископа, а в двух людях, закрывшихся пла­щом, — Шиллера и Гете.
Подобный пример неразрывности бреда и галлюцинации можно почерп­нуть из следующего клинического наблюдения, взятого из знаменитой книги В. X. Кандинского:
209
Однажды, придя в отделение, я был заинтересован странной кар­тиной: согнувши колени и сильно вытягиваясь корпусом вперед, Лашков с выражением ужаса на лице медленно продвигался по коридору, причем работал локтями и протянутыми вперед рука­ми так, как будто бы ему было нужно прокладывать себе дорогу в вязкой среде. <...> Позже, уже в период выздоровления, Лаш­ков объяснил этот эпизод так: он в то время намеревался бежать из больницы, являвшейся ему тогда тюрьмой, но был удерживаем только страхом попасться на зубы крокодила, живущего в канале, который огибал больницу с двух сторон [в соответствии с бредо­выми представлениями больного. — В. Р.]. Вдруг Лашков, к ве­личайшему своему ужасу, чувствует, что крокодил уже поглотил его, что он, Лашков, уже находится в черве этого животного; вследствие этого, желая выбраться на свет божий, он и должен был с большим трудом прокладывать себе дорогу, медленно про­двигаясь вперед по внутренностям животного. <...> "я живо тог­да чувствовал [свидетельствует больной], что тело мое стеснено со всех сторон и что я не иначе как с чрезвычайными усилиями могу продвигаться вперед <...> одним словом, я чувствовал себя именно так, как будто бы я в самом деле попал в чрево крокоди­лово, подобно пророку Ионе, пребывавшему в чреве китовом три дня и три ночи..." [Кандинский 1952: 67].
Бредовое представление здесь невозможно отделить от осязательного гал­люцинирования.
Почему для наших целей так важно показать зависимость экстраекции от бреда? Потому что, с одной стороны, именно тот факт, что экстраекция яв­ляется семиотически неопределенной, служит доказательством ее нереаль­ности в обыденном смысле, поскольку реальность, по нашему мнению, обо­снованному в работах [Руднев 1996, 2000], вернее, то, что в обыденном сознании называется реальностью, есть не что иное, как сложным образом организованная знаковая система. Экстраективная же реальность не имеет знакового характера, поскольку в ней отсутствует план выражения или его наличие невозможно верифицировать. В этом смысле экстраективная ре­альность ближе к принципиально несимволизируемому Реальному Лакана (галлюцинация — это "реальное, отторгнутое от первоначальной символи­зации" [Лакан 1998: 414]).
Поэтому, когда субъект в экстраективном состоянии достигает каких-то важных вещей, он может использовать в дальнейшем две противополож­ные стратегии. Первая будет заключаться в том, чтобы сохранить галлюци-наторно добытую истину для себя и следовать ей в одиночестве. Так субъект сможет воспользоваться этой истиной во всей ее чарующей полно-
210
те, но не сможет рассказать о ней другим людям, так как для того, чтобы рассказывать о чем-либо, нужны знаки. Вспомним знаменитую максиму "Логико-философского трактата": "6.521 <...> люди, которым стал ясен смысл жизни после долгих сомнений, все-таки не могли сказать, в чем этот смысл состоит". Витгенштейн, таким образом, выбирает первую стратегию.
Но возможна и противоположная стратегия, которую выбирают Даниель Шребер и Даниил Андреев, — рассказать людям о своих экстраективных прозрениях. Именно для этого необходима система бредовых представле­ний, именно бред, который не противится семиотизации, а в каком-то смысле ориентирован на нее. Бред — это коммуникативный мост, связыва­ющий экстраективный мир с обыденным миром. Смысл этой связи, этого бредового послания из экстраективного мира в обыденный мир — в свиде­тельстве победы психотического мышления над душившей его петлей ком­муникативных неудач в предпсихический период. Развернутый экстраек­тивный дискурс — это ответ загоняющему в тупик авторитарному созна­нию, которое, с точки зрения Грегори Бейтсона и его коллег, довело чело­века до шизофренического расщепления. Это вторичная интеграция и об­ретение способности к коммуникации по ту сторону двойного послания и теории логических типов. В случае Шребера это был его ответ доктору Флешигу, в случае Даниила Андреева — Сталину и всей российско-советс­кой авторитарной государственности в целом, в случае Иисуса — фарисей-ско-иудаистскому сообществу, в случае Витгенштейна — Расселу и всей кембриджской университетской авторитарной казенщине. В любом случае развернутый экстраективный дискурс — это вызов со стороны психоти­ческой личности посюсторонней Власти — родительской, врачебной, поли­тической, академической, религиозной (ср. также [Фуко 1997]).

Каталог: sites -> default -> files -> article
article -> Логосов В. С. профессор, зав кафедрой оториноларингологии цолиув
article -> Методика исчисления и уплаты ндс сквозь призму официальной позиции налоговых и судебных органов России
article -> Эндокринная гинекология
article -> Сравнительная характеристика методик учета основных средств и нематериальных активов в международной и российской практике
article -> Черкес-заде
article -> Л. С. Локшин, Г. О. Лурье, И. И. Дементьева. Искусственное и вспомогательное кровообращение в сердечно-сосудистой хирургии
article -> Проблемы налогообложения субъектов малого предпринимательства при работе по упрощенной системе налогообложения


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница