В. П. Руднев Характеры и расстройства личности



страница12/16
Дата09.05.2018
Размер3.7 Mb.
ТипКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16
Глава 8. БРЕД ВЕЛИЧИЯ: ОБ ЭКСТРАЕКТИВНОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ
Год 2000 апреля 43 числа. Сегодняшний день — есть день величайшего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я.
Н. В. Гоголь. "Записки сумасшедшего"
I
Будем называть базовое отождествление, лежащее в основе бреда вели­чия, — построение типа "Я = X" (Я — Иисус Христос, я — испанский ко­роль, я — Сократ, я — вице-король Индии и т.п.), экстраективной иден­тификацией. Это понятие, которое мы вводим в качестве развития введен­ного выше термина экстраекция (психотический механизм защиты, суть которого состоит в том, что внутренние психологические содержания пе­реживаются субъектом как внешние физические явления, якобы восприни­мающиеся одним или сразу несколькими органами чувств). Экстраективная идентификация — это такое состояние сознания субъекта, при котором его собственное Я переживается как неотъемлемо присущее объективно не присущему ему имени или дескрипции, такое состояние, когда субъект субъективно в бредовом смысле "превращается в другого человека", несо­поставимо более высокого по социальному рангу, и пытается вести себя так, как если бы он был этим человеком.
Понимаемая таким образом, экстраективная идентификация характерна ис­ключительно для бреда величия, но поскольку понятие идентификации яв­ляется одним из часто употребляемых в психоанализе и психоаналитичес­ки ориентированной психологии и психиатрии, то нашим дальнейшим ша­гом будет разграничение понятий "экстраективная идентификация", "инт-
212
роективная идентификация" (которую обычно просто называют идентифи­кацией) и "проективная идентификация".
Под интроективной идентификацией понимается такое состояние созна­ния, при котором субъект уподобляет себя значимому объекту, сохраняя при этом понимание отдельности своего собственного Я. Для интроектив­ной идентификации в этом смысле характерны такие выражения, как "Я хочу быть похожей на мать" или "Я истинный сын своего отца". Даже при формальном выражении тождества подлинное отождествление при интро­ективной идентификации не имеет места, это отождествление на самом деле является всего лишь уподоблением (классическими работами об инт-роекции и (интроективной) идентификации являются [Ференци 2000, Фрейд 1994b, А. Фрейд 1998]).
Под проективной идентификацией понимается такое состояние сознание, при котором Я отождествляет объект, с которым находится в коммуника­ции (например, психоаналитика или сексуального партнера), с одним из первичных объектов (отцом или матерью) и принуждает его вести себя так, как если бы он был этим объектом [Мак-Вильяме 1998: 147]. Таким образом, формула проективной идентификации это "Вы совсем как мой отец", "Ты вылитая моя старшая сестра Мэри".
Стало быть, когда идентификация интроективна, она характеризует прежде всего невротический уровень сознания, при котором объектные отношения не разрушены и критика сохранена; когда идентификация проективна, она характеризует преимущественно пограничный уровень сознания, при ко­тором объектные отношения значительно искажены и критика присутству­ет не полностью, но тестирование реальности сохраняется; когда же имеет место экстраективная идентификация, то это означает полную разрушен­ность объектных отношений, отсутствие критики и тестирования реально­сти, то есть психоз [Кернберг 1998, 2000].
При интроективной идентификации Я и объект сохраняют свою объектив­ную идентичность, акцентуируется только зависимость Я от объекта-инт-роекта; при проективной идентификации сохраняется идентичность Я, но искажается идентичность объекта; при экстраективной идентификации ре­альные объекты исчезают из жизни субъекта, на их место становятся бре­дово-галлюцинаторные экстраективные объекты и, что наиболее суще­ственно, собственное Я разрушается и практически перестает быть тако­вым, растворяясь в бредовом экстраективном объекте.
II
После отказа от реальности, являющегося необходимым условием психоза [Freud 1981a], сознание субъекта затопляется символическим. То, что
213
было раньше воображаемым у невротика, становится символическим у психотика (подробнее см. [Руднев 1999]). Помимо прочего, это означает, что картина мира психотика становится берклианской, его реальность — это реальность его субъективных ощущений и языка, на котором он гово­рит об этих ощущениях, причем языка особого, лишенного сферы рефе­ренции во внешнем мире (Даниель Шребер, автор "Мемуаров нервноболь­ного", называл этот язык "базовым языком" (см. [Freud 1981a, Канетти 1997]). До тех пор пока сознание психотика не дошло до полного разру­шения, до слабоумия, Я в его мире еще удерживается, но особенностью этого психотического Я является акцентуация, утрирование тех свойств, которые присущи любому Я как центру высказывания в обычном языке. Что же это за особенности?
В любом языке, в котором в принципе есть "я", "я" — это говорящий. Гово­рящий "присваивает" себе то, что он произносит, в определенном смысле он присваивает себе весь язык [Бенвенист 1974: 296], но поскольку для психотика язык и мир совпадают, то тем самым можно сказать, что психо­тическое "я" присваивает себе весь мир. Отсюда становится ясным логи­ческое обоснование перехода от интроективной невротической идентифи­кации к экстраективной психотической. Если невротик говорит "Я Наполе­он" ("Мы все глядим в Наполеоны"), то это означает отождествление имен на уровне интенсионала. На экстенсиональном референциальном уровне это означает всего лишь "Я похож на Наполеона (кажусь себе похожим, хочу быть похожим)" и т.п. Говорящий "Я Наполеон" на уровне интроек­тивной идентификации отдает себе отчет в том, что на самом деле он не Наполеон, а такой-то с таким-то именем и такой-то биографией. Психотик, говорящий "Я Наполеон", подразумевает тождество объектов на уровне эк-стенсионалов. Однако особенностью мышления психотика является то, что для него различие между значением (интенсионалом) и референцией (эк-стенсионалом) (фундаментальное различие в языке, в котором в принципе есть позиция говорящего [Quine 1951, Даммит 1987, Хинтикка 1980, Степанов 1985]), пропадает. Язык психотика — это первопорядковый язык. В нем все высказывания существуют на одном уровне (ср. с идеями Грегори Бейтсона о неразличении логических типов при шизофрении [Бейтсон 2000]; применительно к галлюцинациям подробно об этом см. предыдущую главу). Психотический язык не признает иерархии, а, стало быть, является не логическим, а мифологическим, то есть, строго говоря, уже не языком, а языком=реальностью. Для мифологического языка=реалности как раз характерны однопорядковость и отождествление имен, пони­маемых как имена=объекты. Ср.:
Мифологическое описание принципиально монолигвистично — предметы этого мира описываются через такой же мир, по-
214
строенный таким же образом. Между тем немифологическое описание определенно полилингвистично — ссылка на метаязык важна именно как ссылка на и н о й язык <...> Соответственно и понимание в одном случае [немифологическом. — В. Р.] так или иначе связано с переводом (в широком смысле этого сло­ва), а в другом же [мифологическом. — В. Р.] — с узнавани­ем, отождествлением [Лотман—Успенский 1992: 58].
Однопорядковость языка при экстраективной идентификации сказывается, в частности, в том, что в речи мегаломана, по-видимому, исключены пропо­зициональные установки (выражения типа "Я думаю (полагаю, убежден), что..."). Во всяком случае, трудно представить в такой речи высказывания типа Я полагаю, что я Наполеон, или Мне кажется, что я Наполеон, или даже Я убежден, что я Наполеон. Можно предположить, что клинический мегаломан (паралитик или парафреник) теряет способность логически репрезентировать свою субъективную позицию как говорящего, так как в последнем случае ему пришлось бы разграничивать значение и референ­цию, то есть тот факт, что он о чем-то говорит, и содержание того, о чем он говорит, с референцией к внешнему миру, поскольку именно это различие между внешним миром (областью экстенсионалов) и говорением о внеш­нем мире (областью интенсионалов) в данном случае и утрачивается. Ис­тинность того, что говорится в мегаломаническом высказывании, не подле­жит верификации и гарантируется самим фактом говорения. Поэтому язы­ковые возможности классического психотерапевтического воздействия на такое сознание также утрачиваются, поскольку психотерапия, даже под­держивающая психотерапия психотиков, состоит в обмене мнениями (то есть пропозициональными установками), во всяком случае в попытке тако­го обмена. Единственная возможность психотерапевтического воздействия на такого пациента это принятие однопорядковой мифологичности его языка. В этом смысле показателен пример Дона Джексона, который в раз­говоре с пациентом, считавшим себя богом и вообще отказывавшимся от коммуникации, добился успеха (некоторой заинтересованности со стороны пациента), когда не только признал, что он бог, но передал ему больнич­ный ключ как знак его божественных полномочий [Вацлавик, Бивин, Джексон 2000: 282—283].
Другими словами, психотик пользуется тем, что обычный язык в принципе позволяет отождествлять имена на уровне интенсионалов, тем, что в прин­ципе возможно сказать "Я Наполеон" в значении "Я похож на Наполеона".
При этом, поскольку различие между значением и референцией в речи ме­галомана утрачивается, с точки зрения здорового сознания то, что проде­лывает психотик при экстраективной идентификации, выглядит как при­равнивание одного тела, живого, другому телу (давным-давно мертвому
215
или вообще вымышленному), потому что ведь, так сказать, психотическая коммуникативная сила речевого акта, в котором говорящий отождествляет себя с кем-то давно умершим, как раз и состоит в том, что он как бы этим хочет утверждать не только тождество сознаний, но и тождество тел — по­скольку имя интенсионально, а тело экстенсионально. (Этот телесный ас­пект экстраективной идентификации очень важен, и мы вернемся к нему в дальнейшем.)
Если то же самое переложить на язык семантики возможных миров, то можно сказать, что говорящий является прагматической референциальной точкой отсчета, служащей пересечением возможных миров [Золян 1991]. Другими словами, когда говорящий отождествляет себя с другим объектом (в данном случае неважно, интроективно или экстраективно, интенсио­нально или экстенсионально), он присваивает себе вместе с именем (и те­лом) весь возможный мир этого объекта — его биографию, его родствен­ников, его книги и подвиги. (Как остроумно заметил Борхес, каждый по­вторяющий строчку Шекспира тем самым превращается в Шекспира (см. также [Золян 1988]).
Можно сказать также, что когда психотик отождествляет себя с разными персонажами, то отличие психотика от нормального человека не в том, что нормальный человек не может отождествлять себя с разными персонажа­ми, но в том, что психотик не понимает разницы между метафорическим (интенсиональным) и буквальным (экстенсиональным) отождествлением. Юнг писал по этому поводу о своей пациентке-портнихе, отождествлявшей себя, в частности, с Сократом:
Она "мудра" и "скромна", она совершила "высшее"; все это — аналогии к жизни и смерти Сократа. Итак, она хочет сказать: "Я подобна Сократу и страдаю, как он". С известной поэтической вольностью, свойственной минутам высшего аффекта, она прямо говорит: "Я Сократ". Болезненным тут, собственно, является то, что она до такой степени отождествляет себя с Сократом, что уже не в состоянии освободиться от этого отождествления и до изве­стной степени считает его действительностью, а замену имен на­столько реальной, что ожидает понимания от всех, с кем имеет дело. Тут мы видим ясно выраженную недостаточную способ­ность различать два представления: каждый нормальный человек бывает способен отличить от своей действительной личности принятую роль или ее принятое метафорическое обозначение [Юнг 2000: 120].
Но почему паралитик и парафреник отождествляют себя именно с велики­ми людьми, в чем смысл и этиология этого величия, которое носит опять-
216
таки сугубо символический характер, так как пациент, чем большее вели­чие он выказывает, тем в более плачевном состоянии он объективно нахо­дится?
Отчасти ответить на этот вопрос может помочь рассмотрение динамики хронического шизофренического бреда.
III
Принято различать три стадии хронического бреда: паранойяльную, пара­ноидную и парафренную [Рыбальский 1993].
Для паранойяльной стадии характерен бред отношения, суть которого со­стоит в том, что больному кажется, что вся окружающая действительность имеет непосредственное отношение к нему. Главными защитными меха­низмами при бреде отношения являются проекция и проективная иденти­фикация.
На параноидной стадии бред отношения перерастает в бред преследова­ния. Психологическая мотивировка этого перехода достаточно прозрачна. "Если все обращают на меня внимание, следят за мной, говорят обо мне, значит, им что-то от меня нужно, значит, меня хотят в чем-то уличить, воз­можно, убить и т.д.". На стадии бреда преследования нарастает аутизация мышления, но внешний мир еще каким-то образом существует, однако это настолько враждебный, страшный, преследующий мир, что лучше, чтобы его вовсе не было. На стадии преследования главными защитными меха­низмами являются экстраекция (бредово-галлюцинаторный комплекс) и проективная идентификация (например, отождествление психиатра с пре­следователем).
Чем мотивируется переход от идеи преследования к идее величия? Боль­ной как бы задает себе вопрос: "За что меня преследуют?" На этот вопрос можно ответить по-разному. Если в больном сильно депрессивное начало, то он может подумать, что его преследуют за те (реальные или воображае­мые — интроективного характера) грехи, которые он совершил, и чувство вины, которое гипертрофируется при депрессии, приведет его к выводу, что его преследуют, так сказать, "за дело". Тогда бред преследования пере­растает или совмещается с бредом греховности, вины и ущерба [Блейлер 1993]. Но может быть и другая логика, противоположная. Она будет разви­ваться у больного с гипоманиакальными или нарциссическими установка­ми. Он будет рассуждать так: "Меня преследуют потому, что я так значите­лен, так велик, меня преследуют, как всегда преследуют гениев, великих людей, как преследовали фарисеи Иисуса Христа, как преследовали поли-
217
тические враги Цезаря или Наполеона, как преследуют бездарные критики великого писателя. Значит, я и есть великий человек, Иисус, Наполеон, До­стоевский". И в тот момент, когда эта идея заполняет сознание, бред пре­следования сменяется бредом величия, параноидная стадия сменяется па-рафренной. Ничего, что за это надо расплатиться полной утратой хоть ка­ких-то проблесков представлений о реальном мире. Не жалко такого мира, раз он так враждебен и так ничтожен по сравнению со Мной. Таким обра­зом, главным механизмом защиты на парафренной стадии является экстра-ективная идентификация (при том, что важность экстраекции — бредово-галлюцинаторного комплекса — сохраняется).
Сказанное можно обобщить в виде таблицы.
стадия развития хронического шизофрениче­ского бреда
 
паранойяльная
 
параноидная
 
парафренная
 
тип бреда
 
отношение
 
преследование
 
величие
 
механизмы защиты
 
проекция (и проективная идентификация)
 
экстраекция (и проективная идентификация)
 
экстраективная идентификация (и экстраекция)
 
IV
Характеризуя "жизненный проект" мегаломана, Рональд Лэйнг писал:
Когда "я" все больше и больше участвует в фантастических взаи­моотношениях и все меньше и меньше — в прямых реальных, оно теряет при этом свою собственную реальность. Оно стано­вится, как и объекты, с которыми связано, магическим фантомом. При этом подразумевается, что для подобного "я" все что угодно становится возможным, безоговорочным, тогда как в реальности любое желание должно быть рано или поздно обусловленным и конечным. Если же это не так, "я" может быть кем угодно и жить в какое угодно время. < ...> В воображении росло и набиралось фантастических сил (оккультных, магических и мистических) [Лэйнг говорит о своем пациенте Джеймсе. — В. Р.] убежде­ние — характерно смутное и неопределенное, но тем не менее вносящее склад в идею, что он не просто Джеймс из данного вре­мени и пространства, сын таких-то родителей, но кто-то очень особый, имеющий чрезвычайную миссию, вероятно перевопло­щение Будды и Христа [Лэйнг 1995: 149].
218
Что можно сказать о "жизненном проекте" мегаломана, учитывая сказан­ное выше? Прежде всего, для ситуации человека, поглощенного идеей ве­личия, характерно вопиющее несоответствие между его точкой зрения на мир и точкой зрения того, с кем он "ведет диалог", прежде всего с психи­атром, потому что после первых реальных шагов мегаломана на свободе (например, неадекватно дорогих покупок) он попадал в больницу, где его фактически единственным "партнером по бытию" становился психиатр. Это несоответствие прежде всего касается объективной пространственной ограниченности мегаломана пределами палаты и безграничности, гло­бальности его бредового пространства. Второй тип несоответствия каса­ется собственности. На словах мегаломан мог обладать огромными состо­яниями, увеличивающимися раз от разу. Реально, по-видимому, он уже не обладал ничем, так как над ним учинили опеку. Третье несоответствие ка­сается противопоставления реальной немощи паралитика или парафрени-ка и его бредовой мощи — интеллектуальной, физической, политической или военной.
Однако для того, чтобы можно было конкретно говорить о каком-то жиз­ненном проекте, необходимо располагать конкретными историями болезни или хотя бы их фрагментами. В нашем случае имеется три таких источни­ка: анализ бреда величия портнихи — пациентки Юнга, история болезни Йозефа Менделя, студента-философа, перенесшего острый реактивный психоз с элементами бреда величия (история болезни рассказана и про­анализирована Ясперсом в книге [Ясперс 1996]), и, наконец, случай Шре-бера, сочетающий преследование и величие.
У пациентки Юнга, во всяком случае на первый взгляд, уже практически вообще нет никакого жизненного проекта, поскольку она в значительной степени дементна и ее высказывания носят характер повторяющихся сте­реотипии. Вот один из образцов ее речепроизводства:
Я величественнейшее величие — я довольна собой — здание клуба "Zur platte" — изящный ученый мир — артистический мир — одежда музея улиток — моя правая сторона — я Натан мудрый (weise) — нет у меня на свете ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер — сирота (Waise) — я Сократ — Лорелея — колокол Шиллера и монополия — Господь Бог, Мария, Матерь Бо­жья — главный ключ, ключ в небесах — я всегда узакониваю книгу гимнов с золотыми обрезами и Библию — я владетельница южных областей, королевски миловидна, так миловидна и чис­та — в одной личности я совмещаю Стюарт, фон Муральт, фон Планта — фон Кугель — высший разум принадлежит мне — ни­кого другого здесь нельзя одеть — я узакониваю вторую шести­этажную фабрику ассигнаций для замещения Сократа — дом
219
умалишенных должен был бы соблюдать представительство Со­крата, не прежнее представительство, принадлежащее родителям, а Сократа — это может вам объяснить врач — я Германия и Гель­веция из сладкого масла — это жизненный символ — я создала величайшую высшую точку — я видела книгу страшно высоко над городским парком, посыпанную белым сахаром — высоко в небе создана высочайшая высшая точка — нельзя найти никого, кто бы указал на более могущественный титул [Юнг 2000: 124].
Уже из этого фрагмента видно достаточно много. Нам прежде всего кажут­ся наиболее важными идеи высшей точки и идеи установления, узаконива-ния. Кажется, что больная взирает на мир с высоты птичьего полета, с не­кой высшей точки, которую она сама для себя создала и откуда она может обозревать мир, которого она является высшей владетельницей, откуда видна Германия и Гельвеция, фабрика ассигнаций.
Нам кажется, что не будет преувеличением сказать, что тело больной в ее фантазиях — это тело, которое совпадает с миром и всеми его обитателя­ми. И, пожалуй, именно в этом смысл верховной божественности, как она ее понимает. Отметим также, с какой легкостью пациентка отождествляет себя с разными персонажами — она одновременно и Бог, и дева Мария. "Фон Стюарт" — еще один предмет отождествления — это, как выясняется в дальнейшем анализе, Мария Стюарт, которой отрубили голову. (Важность идеи расчленения тела будет выяснена в дальнейшем.)
Отметим также, что пациентка действительно совершенно не употребляет пропозициональных установок и вообще косвенных контекстов (придаточ­ных предложений). Именно это позволяет ей совмещать, как она сама го­ворит, в своей личности нескольких людей, поскольку идея о том, что в од­ной личности может быть только одна личность, производная от закона рефлексивности (А=А), требует, для того чтобы этот закон мог действовать, различия между значением и референций, между именем и телом. Для па-рафреника же имя — то же, что тело, а тело — то же, что имя. И поскольку у одного человека может быть несколько имен, то это равносильно тому, что он сам может быть одновременно разными носителями этих имен, то есть одновременно Сократом, Богом, Божьей матерью, Германией, Гельвеци­ей и т.д.
Как отмечает и сам Юнг, для нее не существует сослагательного наклоне­ния, то есть она не делает различия между действительным и воображае­мым — она изъясняется только простыми предложениями и притом обяза­тельно в индикативе. Обычно соотношение конъюнктива, императива и ин­дикатива в языке соответствует соотношению мысли, воли и поступка. Од­нако для пациентки Юнга не существует различия между помысленным,
220
предъявленным в качестве волеизъявления и сделанным. Поэтому она не употребляет императив, она не говорит: "Освободите меня из больни­цы" — ей это не нужно, она и так свободна. Более того, она говорит: "Я ус­тановила дом умалишенных". Дом умалишенных, таким образом, одновре­менно является и неким отдельным феноменом, произведенным ею при по­мощи акта творения, и частью ее космического тела. Она в определенном смысле понимает, что она постоянно пребывает в доме умалишенных, но для нее эта идея не вступает в противоречие с идеей, что она же этот дом умалишенных и "установила". Забегая вперед, отметим, как это удивитель­но напоминает комплекс страдающего бога, который одновременно создал мир и страдает как часть созданного им же самим мира.
Случай доктора Йозефа Менделя, описанный Ясперсом, во многом не похож на случай портнихи Юнга, и прежде всего тем, что здесь нет никакого на­мека на слабоумие ни до, ни после, ни во время психоза. Больной обладал утонченным интеллектом. Будучи юристом, он увлекся философией, читал Кьеркегора, Больцано, Рикерта, Гуссерля и Бренатно. Его психоз носил ха­рактер религиозного бреда с идеями величия, но не полного, не тотального величия. Суть его бредового сюжета заключается в том, что он должен был каким-то образом освободить человечество, наделить его бессмертием. С этой целью Верховный, Старый Бог сделал его Новым Богом, и для прида­ния ему силы он вселил в его тело тела всех великих людей и богов. Это вселение и было кульминацией психотической драмы:
Сначала для увеличения его силы Бог переселился в него и вмес­те с ним весь сверхъестественный мир. Он чувствовал, как Бог проникал в него через ноги. Его ноги охватил зуд. Его мать пере­селилась. Все гении переселились. Один за другим. Каждый раз он чувствовал на своем собственном лице определенное выраже­ние и по нему узнавал того, кто переселялся в него. Так, он по­чувствовал, как его лицо приняло выражение лица Достоевского, затем Бонапарта. Одновременно с этим он чувствовал всю их энергию и силу. Пришли Д'Аннунцио, Граббе, Платон. Они мар­шировали шаг за шагом, как солдаты. <...>. Но Будда не был еще внутри него. Сейчас должна была начаться борьба. Он закричал: "Открыто!" Тотчас же он услышал, как одна из дверей палаты от­крылась под ударами топора. Появился Будда. Момент "борьбы или переселения" длился недолго. Будда переселился в него [Яс-перс 1996: 195—196].
Настоящий случай интересен тем, что он как бы приоткрывает механизм возникновения величия или, по крайней мере, один из возможных меха­низмов — представление о чисто физическом "переселении" в тело боль­ного тел великих людей и Богов, чтобы потом можно было сказать: "Я —
221
такой-то", чего, впрочем, больной не говорит, поскольку его бред не явля­ется типичным бредом величия. Здесь нет в строгом смысле экстраектив-ной идентификации. Здесь происходит даже нечто противоположное и в логическом смысле парадоксальное. А именно: имеет место как будто бы интроекция, но интроекция не на уровне сознания, не на уровне интенсио-налов, а, так сказать, в "прямом смысле", на уровне экстенсионалов, на уровне тел: больной интроецирует в свое тело тела великих людей и бо­гов. Происходит своеобразная "экстраективная интроекция".

Каталог: sites -> default -> files -> article
article -> Логосов В. С. профессор, зав кафедрой оториноларингологии цолиув
article -> Методика исчисления и уплаты ндс сквозь призму официальной позиции налоговых и судебных органов России
article -> Эндокринная гинекология
article -> Сравнительная характеристика методик учета основных средств и нематериальных активов в международной и российской практике
article -> Черкес-заде
article -> Л. С. Локшин, Г. О. Лурье, И. И. Дементьева. Искусственное и вспомогательное кровообращение в сердечно-сосудистой хирургии
article -> Проблемы налогообложения субъектов малого предпринимательства при работе по упрощенной системе налогообложения


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница