Во имя аллаха, всемилостивого и всемилосердного


Глава 15 НОЧИ КАРНАКА



страница12/15
Дата01.12.2017
Размер3.47 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Глава 15

НОЧИ КАРНАКА

Еще более волнующими были мои ночные визиты в Карнак; в особенности один из них, предпринятый мною в ночь полнолуния. Египетские ночи окутывают древние храмы этой страны мистическим светом, открывающим как раз то, что должно быть открыто, благоразумно оставляя все прочее во мраке.

Мне доводилось приближаться к ночному Кар-наку с разных сторон и разными способами, и каждое из этих путешествий было по-своему восхитительным. Однажды я плыл вниз по Нилу на лодке под большим парусом при сильном ночном бризе; в другой раз — медленно ехал в седле, возложенном на спину трудолюбивого животного; доводилось мне подъезжать к Карнаку и по древней дороге в более или менее комфортабельной конной двуколке.

Но в ту ночь полнолуния я не нашел более подходящего способа добраться до Карнака, как просто пройти несколько миль пешком, как это делали древние жрецы даже во времена наивысшего расцвета и могущества Египта. Белая пыль, толстым слоем покрывавшая дорогу, по краю которой я шел к Карнаку, была залита серебряным светом.

То и дело прямо на меня пикировали сверху летучие мыши и тут же с криком уносились прочь. Но кроме них более ничто не нарушало царящей вокруг мертвой тишины до тех самых пор, пока я не добрался до деревни Карнак, где из мрака ночи мне навстречу выплыли темные силуэты людей в длинных рубахах — некоторые из них держали в руках зажженные фонари, в нескольких незастекленных окнах тоже поблескивали желтые огоньки светильников.

Я совершенно бесшумно ступал по мягкой песчаной пыли, устилавшей землю; но проницательные крестьяне, казалось, каким-то шестым чувством уловили приближение к их деревне странного ночного незнакомца, и стали то по-одному, то по-двое выходить из дверей, чтобы посмотреть на меня, или же просто лукаво поглядывали в мою сторону из окон своих домов. Сцена была сама по себе из ряда вон выходящей, а лунный свет придавал ей просто фантастический вид.

Возникшее среди жителей деревни легкое беспокойство передалось и нескольким собакам, которые сочли нужным отреагировать на мое появление ленивым лаем. Я поспешил успокоить и тех, и других смущенным приветствием, так, впрочем, и не замедлив своих шагов.

Я хорошо понимал этих простых, приятных в * общении людей, во многом соглашаясь с их не слишком серьезным отношением к жизни, всю философию которого можно было выразить одним простым словом — «Малиш!» («Не стоит беспокоиться!»).

И тут, в конце пути, за деревней замаячил огромный серебряный силуэт пилона Птолемея, подобный призрачному стражу великого храма. Его пирамидальная вершина четко вырисовывалась на фоне индигового неба.

Древний Карнак, однако же, не спешил принять меня, ибо дорога была перекрыта железной решеткой. Я разбудил спящего сторожа. Тот испуганно вскочил со своей узкой койки и долго протирал глаза, щурясь спросонья от неяркого света моего электрического фонарика. После того, как он открыл мне дверь, я с лихвой расплатился с ним за причиненное беспокойство, и он позволил мне бродить в одиночестве по Карнаку, сколько мне вздумается. Я пересек Внешний двор и на несколько минут присел на груду разбросанных пес-чанниковых блоков, некогда составлявших верхний ярус величественного пилона, отделяющего Внешний двор от Большого гипостильного зала. Я сидел и размышлял о былом великолепии этого монумента, посвященного Амону-Ра, но вскоре поднялся на ноги и отправился бродить среди стройных колонн и живописных руин Большого зала.

Лунный свет выхватывал из мрака колоннаду, вдоль которой я шел, устилая землю ее черной беспросветной тенью. Вырезанные на колоннах иероглифы по мере моего продвижения то освещались лунными лучами, то вновь тонули в темноте. Я выключил свой фонарик, чтобы он не затмевал более мягкий свет Луны, и включал его лишь тогда, когда совсем не видел, куда ступать дальше. В естественном лунном освещении храм стал похож скорее на сновидение, чем на реальность. Неожиданно передо мной вырос обелиск царицы Хат-шепсут: он был похож на сияющую серебряную иглу.

Я продвигался сквозь едва рассеянную лунным светом темноту прямо к закрытым святилищам, находившимся по ту сторону внушительной колоннады Большого гипостильного зала, как вдруг почувствовал, что в своем кажущемся одиночестве

я уже не один. Но возможно ли это? Ведь в огромных залах и маленьких часовнях этого храма вот уже пятнадцать столетий не собираются молящиеся, искалеченные каменные боги все это время стоически переносят постигшее их забвение, и я не знаю никого в нынешнем Египте, кто мог бы быть заподозрен в возвращении к религии древних обитателей этой страны. Почему же тогда я чувствовал вокруг себя присутствие других живых людей в этом тихом, как сама могила, выморочном месте?

Я включил фонарик и посветил им вокруг, но его быстрый луч озарил лишь развалины каменных сооружений, взломанные полы, да некоторые рельефные изображения и иероглифические надписи. И ничего даже отдаленно напоминающего человеческую фигуру.

Выключив фонарь, я продолжил свое ночное путешествие, и ощущение чужого присутствия вновь нахлынуло на меня. Ночь всегда приносит видения и страхи, придавая жуткий оттенок любому непонятному звуку или движению, но за время пребывания в стране пирамид я научился понимать и любить эти египетские ночи, покорившие меня своей неземной красотой. Однако здесь, в этих полуразрушенных храмах Карнака, все выглядело странным и неопределенным в тусклом лунном свете, и я никак не мог вернуть себе обычное спокойствие. Что же могло так на меня подействовать?

По древней мощеной дороге я направился дальше — к северным развалинам и к очаровательному, хотя и не очень большому, храму Пта. Я миновал заставленный колоннами маленький дворик, прошел еще одни ворота и, наконец, перешагнул через порог самого святилища. Яркий лунный луч осветил одну из самых загадочных статуй этого храмового комплекса — статую богини Сехмет. Она стояла одна в своей мрачной комнате — всеми покинутая фигура женщины с головой львицы. Ее жестокое, зловещее лицо как нельзя лучше отражало ту роль, что отводилась ей в древнеегипетской мифологии, — роль карающей истребитель-ницы человечества. Какой ужас она должна была внушать своим жертвам, тщетно надеявшимся вымолить у нее пощаду!



Я присел на гранитный постамент, чтобы полюбоваться игрой серебряных лучей на поверхности ветхих стен. Откуда-то издалека до меня донесся едва слышный жалобный вой шакала. Успокоенный собственной неподвижностью, я вновь ощутил вокруг себя сверхъестественное присутствие каких-то незримых спутников, наполнившее леденящим страхом мое сердце, как это всегда бывает при встрече с неведомым.

Неужели призраки гордых жрецов и их многочисленной преданной паствы до сих пор посещают это древнее святилище, неслышно вознося молитвы богу Пта, обладавшему символическим скипетром власти и стабильности? Неужели духи древних жрецов и фараонов все еще витают бесплотными тенями над своими заброшенными святынями?

Мне невольно вспомнилась одна курьезная история, рассказанная моим каирским другом — английским чиновником на службе у египетского правительства. Он познакомился с одним молодым человеком, связанным с аристократическими кругами. Тот приехал в Египет из Англии на несколько недель как обычный турист. Это был беспечный любитель жизни, не озабоченный ничем иным, кроме материальных интересов. Во время своего визита в Луксор он совершил дневную поездку в Карнак, где сделал себе на память фотоснимок Большого зала в храме Амона-Ра. Впоследствии, проявив негатив и напечатав снимок, он с удивлением обнаружил на нем фигуру высокого египетского жреца, стоявшего, прислонившись спиной к одной из колонн, со скрещенными на груди руками. Этот случай произвел на молодого человека настолько сильное впечатление, что он радикально изменил свое отношение к жизни и занялся серьезным изучением психических и духовных феноменов.

Я довольно долго сидел на своем каменном пьедестале, не желая двигаться, чтобы не прогнать эти сверхъестественные ощущения и не прервать ход своих причудливых мыслей. Неподвижность делала меня как бы вполне естественным дополнением к молчаливому сообществу каменных богов Карнака.

Так прошло примерно полчаса, а потом я, должно быть, впал в некое состояние мечтательности.

На мои глаза словно опустилась пелена, а все внимание сконцентрировалось на точке между бровей. И тут меня окутал неземной таинственный свет.

Я увидел, как из этого сияния возникла фигура смуглокожего мужчины с мускулистыми плечами и замерла неподалеку от меня. Я не сводил с привидения глаз, и незнакомец тоже повернулся и пристально посмотрел на меня.

Я узнал его, и меня пробила дрожь.

Ибо это был я сам.

Его лицо было точной копией моего собственного, но одет он был по древнеегипетской моде. И судя по одежде, он не был ни принцем, ни простолюдином, но жрецом пока не известного мне ранга. Об этом свидетельствовала не только его одежда, но и прическа.

От него исходил свет, причем настолько яркий, что освещал даже стоящий поодаль, невесть откуда взявшийся алтарь. Он слегка пошевелился, затем направился к алтарю, и когда приблизился к нему, то опустился на колени и молился... молился... молился...

Еще когда он пошел к алтарю, я последовал за ним, и когда он молился, я молился вместе с ним

— не как его спутник, но будто бы он сам. В этом загадочном видении я был и зрителем, и участником. Я заметил, что в сердце своем мой двойник скорбит, должно быть, о судьбе своей страны, о том упадке, в который по прошествии тысячелетий пришла его древняя родина. Но наибольшую скорбь у него вызывало, конечно же, то, что религия попала в руки дурных людей.

В своих молитвах он снова и снова просил древних богов сохранить светоч истины для его народа. Он завершил свою молитву, но на душе у него не стало легче, ибо он не услышал ответа и понял, что его Египет обречен. Он обернулся ко мне, и я увидел его грустные глаза: тоска, тоска, тоска...

Свет рассеялся, и вернулась темнота. Фигура жреца исчезла, а вместе с ней и призрачный алтарь. Я снова остался в одиночестве рядом с храмом Пта. И в сердце моем тоже не было ничего, кроме безграничной тоски.

Что это было: может, просто видение, навеянное обстановкой древнего храма?

Или это был плод буйного воображения погруженного в медитацию разума? Или же это было следствие самовнушения, видение, порожденное моим интересом к прошлому?

А может, это и вправду было феноменальным явлением жреца, когда-то молившегося здесь своим богам?

Или проснувшееся воспоминание о моей собственной прошлой жизни в Египте?

Учитывая то, как глубоко взволновало меня это видение, только одно истолкование происшедшего могло показаться мне в тот момент истинным.

Мудрец, как правило, не спешит с выводами, ибо Истина — дама с характером и, как говорили древние, живет на дне самого глубокого из колодцев.

И все же я признал (просто не мог не признать) истинной самую последнюю свою версию.

Эйнштейн опроверг считавшееся в свое время неоспоримым привычное представление о времени. С помощью математических вычислений он доказал, что человек, способный видеть мир в четырех измерениях, будет совершенно иначе воспринимать прошлое и настоящее, нежели обычные «трехмерные» люди. В свете этого открытия не таким уж нереальным выглядит гипотеза, утверждающая, что Природа во всех подробностях хранит память о прошлом, запечатлев ее в картинах прошлых эпох.

И почему бы тогда не предположить, что в минуты медитации, когда чувствительность человека многократно возрастает, он неосознанно обретает мистическую способность прикасаться к этой памяти.


* * *

Однажды я отправился в расположенную чуть дальше Карнака небольшую деревушку Нага-Тах-тани, где у меня была назначена встреча. Оставив позади Луксор и Карнак, я выехал на дорогу, вытянувшуюся вдоль берега Нила. Я ехал по ней довольно долго, пока, наконец, круто не свернул вправо, после чего проехал еще минут двадцать. Было около одиннадцати вечера.

В центре поселка было что-то вроде английской деревенской лужайки, только здесь это была всего лишь немощеная песчаная площадка. На ней расселись на корточках, прямо в пыли, более двух сотен мужчин. Ни одной женщины не было видно среди этого представительного собрания. Все были одеты в длинные арабские балахоны и белые тюрбаны и выглядели так, как и подобает выглядеть простым, малообразованным деревенским жителям.

На высокой, оштукатуренной и побеленной веранде сидели четверо нотаблей — четверо уважаемых мужчин, выделяющихся своей образованностью и общественным положением. По их лицам и свободно ниспадающим шелковым одеяниям, резко отличающим их от прочих собравшихся, можно было безошибочно заключить, что это — шейхи. Все четверо были седыми старцами. Похоже, что расхожий образ молодого и стройного шейха пустыни, похищающего английских девиц, существует только в дамских романах. Во всяком случае, здесь, в Египте, такие экземпляры точно не встречаются.

Единственным человеком во всем этом собрании, которого я знал, был шейх Абу-Шрамп. Он сердечно поприветствовал меня и представил старшине Карнака — другому шейху. Оба они при этом прикоснулись ладонями ко лбу, а затем к груди — жест изысканной вежливости. После этого я был представлен старшине деревни и прилегающей к ней округи.

Его звали шейхом Мекки Гахба. Это к его дому была пристроена веранда, на которой сидели нотабли. Он немедленно предложил мне традиционную чашку кофе, который мне, к счастью, удалось заменить чаем без молока.

Мне было предложено присесть на подушку рядом с моим другом — шейхом Абу-Шрампом, который жил в деревне Курна — на другом берегу Нила — и считался самым знаменитым и уважаемым святым во всей области Луксора на двадцать миль вокруг.

Он был ревностным почитателем Пророка (несмотря на слухи о том, что он вызывает джиннов и изготавливает могущественные талисманы) и очень гордился тем, что совершил в свое время паломничество в Мекку. Поэтому вокруг головы он обвязывал плоский зеленый тюрбан. Его густые усы, колоритные бакенбарды и короткая борода были совершенно седыми. Его смуглое лицо было добрым, но серьезным, приятным, но исполненным достоинства. У него были большие глаза, и в спокойной обстановке можно было разглядеть, какая необычайная глубина скрыта в них. Длинная и широкая коричневая рубаха из плотной ткани покрывала его тело до самых лодыжек. На безымянном пальце правой руки он носил невероятных размеров серебряное кольцо с арабской надписью.

На это собрание меня пригласил омдех (мэр) Луксора и даже настоял на том, чтобы меня сюда допустили. Мы познакомились на улице в знойный полдень, когда шейх Абу-Шрамп, который прибыл ко мне с обещанным визитом, чтобы выпить вместе со мною чашку чая, слезал со своего покрытого роскошной попоной осла. Мэр тогда поприветствовал меня в традиционной арабской манере:

— Да будет счастлив ваш день.

А через несколько дней мэр пригласил меня от своего имени и от имени шейха посетить ночное собрание дервишей карнак-луксорского округа.

Я был единственным европейцем в этой странной компании и потому по мере сил старался не думать о том, как экзотически смотрится на общем фоне моя европейская одежда.








Талисман шейха Абу-Шрампа

Мэр пояснил, что собраний, подобных намеченному, в округе не проводилось вот уже несколько лет. А шейх Абу-Шрамп добавил, что такие собрания дервишей всегда приурочены к определенной фазе Луны — для них необходима ночь новолуния или полнолуния, поскольку именно эти ночи считаются наиболее священными.

— Это будет вовсе не шумное и крикливое сборище, — заверил меня шейх, — мы все — довольно спокойные люди, собирающиеся вместе исключительно из любви к Аллаху.

Я огляделся по сторонам. В центре площадки был установлен высокий флагшток, на котором развевалось розовое знамя, вышитое золотой арабской вязью. Один за другим бедуины и жители деревни поднимались на ноги и подсаживались к флагштоку, образуя правильный круг. На близлежащем поле я заметил множество привязанных животных, на которых, как мне сказали, съехались сюда самые состоятельные участники собрания, чьи родные деревни отстоят отсюда иногда на целых двадцать миль. На собрании не разрешалось присутствовать никому, кроме приглашенных.

Вся сцена, развернувшаяся здесь, под звездным африканским небом, была просто великолепной. Более двух сотен увенчанных белыми тюрбанами голов, сформировавших на земле огромный круг, мерно покачивались вверх-вниз у моих ног. Некоторые из этих голов были уже давно убелены сединами, а некоторые принадлежали совсем еще мальчикам. Высокие пальмы, тяжелые листья которых шумели в потоке ночного бриза, роняя на собравшихся подвижные черные тени, обрамляли площадь с двух сторон. По двум другим сторонам ее стояло несколько прямоугольных строений. Вокруг кишели массы мелких тропических пресмыкающихся. А дальше был мрак ночи, поля, горы, Нил и пустыня. Помимо Луны и звезд, местность освещала единственная, довольно яркая лампа, подвешенная на веранде как раз над нашими головами.

С наступлением полночи один из дервишей поднялся и чистым мелодичным голосом запел стих из священного Корана. Едва он допел до конца последнюю строчку, как из двух сотен глоток вырвался протяжный рефрен: «Нет Бога, кроме Аллаха!».

Мальчик, которому на вид было лет шесть, не больше (хотя на Востоке этот возраст означает все же несколько большую зрелость, чем в Европе), вышел на середину круга, встал возле флагштока и высоким серебряным голоском пропел по памяти еще несколько стихов из Корана. Следующим поднялся бородатый старец: он не спеша обошел вокруг каждого ряда сидящих, неся в руках бронзовую чашу с горячими углями, со щедро посыпанными сверху благовониями. Вскоре аромат воскурений разнесся по всей площади и даже достиг нашей веранды.

После этого вокруг флага встали лицом друг к другу трое мужчин и затянули какой-то долгий религиозный гимн, тянувшийся минут пятнадцать-двадцать. Торжественность их голосов была лучшим свидетельством искренности их религиозного рвения. В изнеможении они упали на землю, и тогда четвертый мужчина вышел в центр круга и продолжил пение. Он пел любимую песню дервишей, и в его устах она звучала с какой-то меланхолической страстью.

Ее поэтический арабский текст был проникнут тем безграничным стремлением к Аллаху, которое должен переживать любой настоящий дервиш. И чем дальше он пел, тем сильнее эта песня походила на горестный вопль, исторгаемый из самых глубин его души; вопль, вызванный желанием осознанно ощутить присутствие Аллаха, своего Творца:

Я в этом мире одинок.

Найду ль Того, Кого ищу?

Увы! Ты от меня далёк,

Но я не плачу, не ропщу.

Вокруг менялишь ночи мрак.

Надежда тает, как свеча.

Взгляни, тоска в моих очах,

И сердце жжёт огнём печаль.

Как убежать мне от тревог?

Как в слове боль свою вмещу?

Увы! Ты от меня далёк,

Но я не плачу, не ропщу.

О Милосердный, посмотри!

Ятот, кто просветленья ждёт.

Твой верный раб Ахмад Бакри

Тебя лишь Господом зовёт.

От слов, что передал Пророк,

Вовек свой лик не отвращу.

Увы! Ты от меня далёк,

Но я не плачу, не ропщу.

Когда он закончил петь и сел, я заметил, что большинство собравшихся зримо охвачены тем самым жгучим желанием, о котором была сложена эта песня, но сидевший рядом со мной шейх оставался столь же невозмутимым и бесстрастным, как и прежде.

Все собравшиеся встали, и трое первых певцов вместе с мальчиком нарочито медленно стали обходить их сомкнутые ряды. Сделав шаг, они в унисон поворачивали головы сначала вниз, а затем направо и налево, столько раз повторив при этом

— «Аллах, Алла-а-а-х!», что я даже сбился со счета. Это был не просто речитатив, но скорее пение. Повторяя одно лишь слово, они выводили своими голосами приятную, немного грустную мелодию. Тела их монотонно покачивались из стороны в сторону в такт песне. А две сотни собравшихся стояли, не шевелясь, и только смотрели и слушали. Так продолжалось более получаса, пока певцы не сделали полный круг по площади, ни разу не замедлив и не ускорив при этом первоначального ритма. Когда же пение стихло, все терпеливые слушатели снова плюхнулись в пыль. Однако не вызывало сомнений то, что все они — в полном восторге от происходящего.

Наступившая пауза была использована для того, чтобы раздать всем присутствующим маленькие чашечки кофе; для меня же мэр предусмотрительно распорядился принести стаканчик ароматного каркадэ — горячего напитка, приготовляемого из цветов произрастающего в Судане растения. Он заваривается точно также, как и чай, но имеет несколько более фруктовый вкус.

Шейх Абу-Шрамп даже не пытался объяснить мне смысл происходящего. Мы просто переглядывались время от времени друг с другом. Он знал, что всегда может рассчитывать на мою благожелательность. Я же знал, что все эти ночные воззвания к Аллаху наполняют его подлинным счастьем. Я вдруг подумал, что где-нибудь в больших городах Европы и Америки тысячи людей точно также (или почти также) собираются вместе, чтобы послушать пение и музыку (джаз, например). Но они слушают песни, в которых нет Бога. Разумеется, многие из них неплохи сами по себе и наполняют нашу жизнь радостью, но все же?...

Я поделился своими мыслями со старым шейхом, и тот просто процитировал мне в ответ стих из Корана:

«В вас самих заключены данные людям знаки правильной веры, разве вы их не видите? Думай о Боге в тебе самом — со смирением, почтением и в тишине — и вечером, и утром; и не уподобляйся тем, кто проявляет небрежение. Он дает ответ только тем, кто желает слушать».

Так мы и сидели в лучах желтого света, окруженные со всех сторон темнотой, стараясь настроить свои сердца на преклонение перед Высшей Силой. Мы именовали Безымянного Аллахом. Но кто, познав восторг этого преклонения, смог бы уверенно ограничить эту Высшую Силу каким-либо конкретным именем?

Я молча осмотрелся. Мое внимание привлекли мерцавшие в чистом ночном небе яркие звезды. Каждая из них была отмечена тонкой неосязаемой красотой, сравнимой разве что с прекрасной поэмой; и каждая пробуждала в душе слегка тревожное воспоминание о том, что я — всего лишь транзитный пассажир на нашей летящей в пространстве Земле, окутанной, подобно этой ночи, непроницаемо темным покровом тайны.

Я снова перевел взгляд вниз, на собравшихся. На лице каждого из них застыло искреннее желание узреть своего Бога.

И вновь дервиши затянули свой протяжный напев: «Нет Бога, кроме Аллаха!», качая головами и всем телом — дважды за время каждого повтора этой фразы. Они пели медленно, но через четверть часа вдруг ускорили темп. То, что было раньше протяжным напевом, стало чередой резких, отрывистых восклицаний. Минута за минутой дервиши все больше возбуждались, их восклицания превратились в гортанные выкрики, в такт которым они вертели головами и качались взад-вперед, скрестив руки на груди. И все же в них не было ничего такого, что хоть немного оправдывало бы их прозвище — «воющие дервиши». Та высокая степень экстатического пыла, которой они сейчас достигли, вовсе не таила в себе никакой агрессии и прекратилась резко и неожиданно, едва лишь их голоса взорвались пронзительным и восторженным крещендо.

Воцарилась мертвая неземная тишина, которой недавний гул множества голосов придавал просто невероятную глубину. Дервиши отдыхали.

Снова подали чай и кофе, и до самого наступления утра собрание продолжалось в более спокойном ключе. Дервиши пели приглушенными голосами. Время от времени пение становилось хоровым, и тогда две сотни голосов повторяли имя Аллаха, вознося тем самым к небу свое мелодичное и трепетное приношение.

И только когда на площадь проникли первые лучи желанного рассвета, пение дервишей стихло. Наступило время финальной медитации («об Аллахе и в Аллахе» — как называют ее сами дервиши), в которой приняли участие все присутствующие. После нее собрание закончилось, уже в лучах зари, прочертившей светлую розовую полосу вдоль горизонта.

А пару дней спустя шейх Абу-Шрамп заглянул ко мне в гости на чашку чая. Он принес с собой небольшой прямоугольный листок бумаги, сложенный несколько раз в форме пакета. Шейх сообщил мне, что это талисман, на котором написаны стихи из Корана, а также некоторые магические символы и заклинания. Он сказал также, что талисман был составлен во время того самого ночного собрания дервишей, равно как и еще несколько похожих бумаг, поскольку пробужденные в то время высшие силы призваны были наложить на них свой отпечаток, нечто вроде магнетического влияния.

На этом листе было написано (арабскими буквами) мое имя. Эту «магическую бумагу», как назвал ее старый шейх, мне следовало носить с собой в кармане всякий раз, когда я захочу добиться успеха в каком-либо начинании или же если мне случится направиться в какое-нибудь место, где мне могли бы грозить враждебные силы.

Правда, он еще предупредил меня — откровенно и даже несколько наивно — чтобы я не брал с собой талисман, если у меня назначена интимная встреча с женщиной, так как в этом случае он на время потеряет часть своей силы.

И хотя я никогда не просил его о столь курьезном подарке, я все же принял его с благодарностью и с надеждой на лучшее.

Абу-Шрамп жил в деревне Курна, ближе всех расположенной к пустынной и унылой Долине царей, и как самый известный человек в своей местности на протяжении многих лет часто принимал у себя с визитами мистера Говарда Картера, когда тот проводил поблизости свои раскопки — настолько часто, что они успели за это время крепко сдружиться.

Рассказывая еще об одном чудодейственном свойстве «магической бумаги», шейх сообщил мне, что в древних гробницах зачастую скрываются ужасные джинны, крайне враждебно относящиеся к людям. На протяжении тысячелетий они оставались запечатанными в своих усыпальницах, но благодаря раскопкам вырвались на волю. По этой причине он — Абу-Шрамп — распространил свои охранительные возможности не только на себя, но и на своего друга Говарда Картера, дабы злые джинны не смогли причинить ему вреда. В подтверждение своих слов он напомнил мне тот факт, что после вскрытия гробницы Тутанхамона многих членов этой археологической экспедиции постигли всевозможные несчастья и даже смерть, но мистера Картера они не коснулись.

До сих пор я ни разу не упомянул еще одну сторону деятельности шейха Абу-Шрампа — исцеление множества больных. Однажды мне довелось своими глазами увидеть то, как он это делает. К нему пришел человек с жалобой на ревматические боли в левом бедре. Примерно с минуту шейх легко постукивал по ноге больного, еще минуту или две читал молитву из Корана, после чего заявил, что боль скоро пройдет. Желая увековечить этот факт для истории, я разузнал кое-что о состоянии больного после этого сеанса. Боль и в самом деле утихла, хотя я и не могу сказать точно, полностью ли он был исцелен или же это было только временное облегчение.

Шейх сказал мне, что узнал тайны искусства дервишей от своего деда и что эти секреты передаются в виде устной традиции со времен жизни самого пророка Мухаммеда.

— Да будет благословенно имя Его! — почтительно прибавил он.




Каталог: books -> ezoterika
ezoterika -> Сильван Мульдон, Хиеворд Каррингтон – Проекция астрального тела
ezoterika -> Руководство по целительству энергетическим полем человека
ezoterika -> Рой Мартина Искусство эмоционального баланса
ezoterika -> Эй, скептик, когда-нибудь ты обязательно постигнешь одну главную Истину: Бог – есть
ezoterika -> Ароматерапия с позиций аюрведы
ezoterika -> Пятая карта высчитывается путем сложением номеров этих четырех карт
ezoterika -> Лэд Скрэнтон – Тайные знания догонов об истоках человечества
ezoterika -> Давид Фроули – Тантрическая йога и Мудрость Богинь


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница