Во имя аллаха, всемилостивого и всемилосердного


Я СТАНОВЛЮСЬ ДЕРВИШЕМ-ЗАКАИНАТЕАЕМ



страница14/15
Дата01.12.2017
Размер3.47 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Я СТАНОВЛЮСЬ ДЕРВИШЕМ-ЗАКАИНАТЕАЕМ

Чем-то вроде прелюдии к моему непосредственному обучению искусству змееловства стало заучивание заклинаний братства рифаи, отработанное затем на безвредных змеях. Я старался, как мог, и все же мои подопытные рептилии частенько проявляли своеволие и с большим удовольствием кусали меня. Ощущение эти укусы доставляли пренеприятнейшее — как будто рыболовный крючок прокалывает кожу. Но и раны после них тоже оставались неглубокими, к тому же можно было не опасаться яда. Следующим этапом стали упражнения со змеями, у которых были вырваны ядовитые зубы. Эти несчастные рептилии тоже не упускали случая цапнуть новичка, но со временем заклинания, похоже, и в самом деле обрели силу, и я постепенно уверился в том, что моя воля в состоянии возобладать над волей любой змеи. Вскоре я понял, что эта обнадеживающая вера, наряду с предельной концентрацией мысли и воли, тоже играет очень важную роль в укрощении змей.

Далее последовала поездка вместе с шейхом через Нил, в пустыню, где нам пришлось ловить уже настоящих ядовитых змей, чьи зубы были в полном порядке. Шейх поймал двух змей: большую кобру с красивой зеленой кожей в желтую полоску и еще одну — поменьше, с головой в форме бриллианта и целой цепочкой маленьких бриллиантиков вдоль всей спины. Мы посадили их в корзинку и триумфальным маршем понесли в Луксор.

Поставив корзину на открытом месте в саду, шейх Муса резко откинул крышку и запустил туда руку, крикнув мне:

— Вот и начался твой первый урок. Хватай эту змею!

Шейх протянул мне извивающуюся кобру.

От неожиданности я растерялся. Никогда я еще не видел так близко от себя ничем не огражденную ядовитую змею и уж точно никогда не мечтал о том, чтобы взять ее в руки. Я никак не мог решиться выполнить приказ шейха.

— Не бойся! — постарался успокоить меня Муса.

И тут я понял, что это не просто первый урок, но и испытание. Мысли заметались в моей голове с удвоенной быстротой. И снова я не мог решиться — да и кто бы не призадумался, прежде чем схватить только что пойманную смертельно ядовитую кобру, сулящую любому, кто приблизится к ней, жуткую мучительную смерть. Но тут я словно телепатически уловил мысли своего учителя, пытавшегося убедить меня в том, что испугаться змеи в решающий момент — значит провалить самый важный экзамен и, возможно, окончательно расстаться с мечтой стать заклинателем. Я понимал, что профессия змеелова требует безусловной решимости — либо в овладении ею, либо в отказе от нее. От меня требовалось первое, поскольку я пока не спешил прекращать знакомство со змеиным племенем.

— Хорошо! — мысленно сказал я себе. — Все равно рано или поздно придется умирать, малиш (не стоит беспокоиться)!

Я вытянул руку и схватил извивающееся тело кобры. Я ожидал прикосновения к чему-то холодному и скользкому, но ощущение, к моему удивлению, показалось мне даже приятным.

Змея повернула голову, чтобы получше рассмотреть своего нового мучителя. Наши глаза встретились, и кобра на секунду застыла как натянутая струна, внимательно разглядывая меня.

И вновь меня охватило вполне естественное, почти животное чувство страха, но длилось оно не дольше, чем вспышка молнии. Вскоре ко мне снова вернулась решимость пройти через все до конца, чего бы это мне ни стоило; решимость, которая с тех пор никогда меня не покидала.

Муса посмотрел на меня и одобрительно улыбнулся.

— Видишь, ты уже стал ее хозяином, — гордо возвестил он.

Однако сам я был еще не совсем уверен в том, что змея полностью разделяет точку зрения шейха. Ведь неслучайно же змеи повсеместно снискали себе репутацию существ хитрых и коварных. В общем, я не спешил отождествлять эту первую победу с окончательным триумфом надо всем змеиным племенем. Будучи новичком, я еще не выработал в себе той непоколебимой внутренней уверенности, которой могут похвастать более опытные змееловы — такие, как мой учитель.

Кобра вновь начала извиваться. Она отчаянно брыкалась, не отворачивая от меня своей раздувшейся головы, глядя на меня злыми глазами и беспрестанно выстреливая в мою сторону своим тонким раздвоенным языком. Ее яростное шипение напоминало затрудненное человеческое дыхание.

На меня глядел хищник, не знавший, да и не способный знать, что такое жалость. Всю жизнь он вел беспощадную борьбу с окружающим миром, подобно исмаилиту, прекрасно осознавая, что принадлежит к классу отверженных существ, ненавидимых всеми прочими обитателями животного царства и почти всеми представителями рода человеческого.

Змея все ближе и ближе придвигала ко мне свою маленькую острую мордочку, и я решил, что настал момент моего второго испытания. Я не слишком цепко держусь за эту жизнь и не сомневаюсь в том, что смерть — это вовсе не конец, но напротив — новое начало; и все же я предпочел бы, чтобы жизненная сила покинула мое тело естественным образом, по истечении положенного срока. Но Муса забрал у меня кобру и положил на землю. Мне не хотелось больше укрощать ее, опять брать в руки эту непривычно гладкую пресмыкающуюся тварь, но ее вид странным образом завораживал меня, и я был рад тому, что смог рассмотреть ее так близко. Теперь она извивалась у меня под ногами, дюймах в восемнадцати, не больше; ее голова с частью туловища примерно на такую же высоту приподнялись над землей, и змея снова испытующе уставилась на меня.

Я тоже не сводил с нее глаз, размышляя при этом о смертоносной силе ее крошечных зубов. «Как странно, — думал я, — страшная сила этой змеи сосредоточена внутри ее маленького, почти незаметного рта; также как в ее неподвижных, немигающих глазах сосредоточена главная ее тайна».

Укус египетской кобры впрыскивает в тело яд, быстро парализующий нервы, выводя из строя или даже разрушая нервную систему. А это означает неизбежное прекращение сердцебиения или же остановку дыхания.

«Каким же образом Природе удалось наделить змей подобной властью над жизнью и смертью?»

— молча спросил я себя. И, наконец, попросил Мусу показать, как устроен рот кобры. Он сразу же согласился удовлетворить мое любопытство и, схватив кобру за шею, сунул палочку в узкую щель ее рта, так что мне открылась вся его доселе незнакомая анатомия.

Изнутри змеиный рот оказался окрашенным в ярко красный цвет, резко контрастирующий с зеленым и мутно-желтым цветом ее кожи. Но более всего меня поразило совершенство открывшейся мне при этом техники кусания. Два кривых зуба, или, вернее — клыка, расположены прямо на передней части челюсти, по бокам от центра, прячась в кожных складках противоположной челюсти, когда змея закрывает пасть. Челюсти непрестанно двигались, так как змея старалась выплюнуть палку, неприятно царапавшую нёбо. Это позволило мне сделать еще одно важное открытие

— пара ядовитых зубов вовсе не была жестко закреплена в деснах; с ядовитыми клыками был связан какой-то мускул, благодаря которому змея могла выдвигать их вперед, приводя, так сказать, в боевое положение, а затем возвращать на прежнее место. Я не знаю, какие еще животные могут похвастать подвижными зубами.

Эти боевые зубы «в мирное время» прятались в слизистой оболочке нижней челюсти. Позади них я заметил другие клыки, которые змея, видимо, держит в резерве; а по обе стороны от каждого клыка располагались маленькие мешочки, где накапливался яд. Наполнявшая эти емкости железа, очевидно, работает по тому же принципу, что и наши слюнные железы.

Еще одна отличительная черта змеиного клыка состоит в том, что он полый. Поэтому вполне уместным, на мой взгляд, будет сравнить его действие с действием шприца для подкожных инъекций. Кобра без труда вонзает свои острые, как иглы, клыки в плоть своей жертвы, в то же время сокращая мускулы, связанные с мешочками, хранящими отраву. При этом яд вьщавливается в клык, а оттуда — в только что нанесенную им рану. Не так ли действует и шприц, игла которого протыкает кожу, одновременно с этим впрыскивая лекарство, выдавливаемое из емкости?

Шейх предложил мне провести со змеей еще один эксперимент: мне предстояло силой собственной воли заставить змею уснуть. В то же время он хотел проверить эффективность написанного им для меня талисмана, без которого, по его словам, успешное проведение этого эксперимента было бы невозможным.

Он отпустил кобру и отошел в сторону. Рептилия немедленно сосредоточила внимание на моей персоне, уставив на меня свои неподвижные и блестящие черные глаза. Решив проверить, насколько змея внимательна, я начал медленно обходить вокруг нее, не сокращая дистанции между нами, пока, наконец, не описал полный круг. И все это время, кобра изящно поворачивала в мою сторону голову и все свое гибкое тело, не оставляя без внимания ни один мой шаг. Взгляд этих ужасных глаз не отпускал меня ни на миг.

Очевидно, мои передвижения разозлили кобру: она приподняла плоскую голову еще выше, громко и злобно зашипела, снова начала выстреливать в мою сторону черным тонким языком и распустила свой королевский капюшон. Мне кажется, что раскрывая капюшон и придавая ему впечатляющую изогнутую форму, напоминающую развернутый зонт, кобра тем самым наводит страх на свою жертву. Очковый узор в верхней части капюшона в этом случае должен усугубить устрашающий эффект.

Я знал, что кобре даже не нужно нападать и кусать меня, чтобы причинить вред. Ей достаточно лишь плюнуть в меня своим ядом, и если он попадет мне в глаза, я могу навсегда остаться слепым. Кобры делают так довольно часто, и не только кобры.

Я постарался сконцентрировать всю свою волю и направить ее на змею. «Усни!» — мысленно приказывал я ей. Взяв талисман в правую руку, я приблизился к змее на несколько дюймов, не переставая мысленно повторять свой приказ. И вот: шипение прекратилось, капюшон уменьшился, покачивания стали более вялыми, и агрессивная стойка кобры заметно потеряла свою прежнюю царственность. Я свернул бумажку вдвое, в виде крыши, и положил ее на голову кобры. Змея сникла сразу же, так что мне пришлось поднять и снова водрузить ей на голову упавший талисман. После этого змея совсем ослабела и, приняв форму латинской буквы «S», неподвижно распростерлась в пыли.

Она будто оцепенела. А был ли это действительно сон, или гипнотический транс, или просто полное бессилие, вызванное «магией» талисмана, я не стал выяснять.

Таким был мой первый опыт заклинания змей.

И еще несколько раз мы с Мусой совершали кратковременные экспедиции в пустыню, где отлавливали змей и живыми приносили с собой. Мне пока было трудно их разыскивать, но Муса сразу же находил их повсюду: и в пустыне, и даже на нильских берегах, в местах, не обжитых людьми. Он утверждал, что находит змей по запаху, чему нельзя научиться иначе как на практике, поскольку настоящий профессионализм и квалификацию змеелов приобретает только в ходе работы, и требуется год или два для того, чтобы он стал настоящим мастером.

Иногда змеи злобно шипели и даже плевали в Мусу ядом, когда он выманивал их из нор; однако, в конце концов, сдавались и безвольно заползали к нему в руки. Но однажды несчастье все же произошло.

Мы ловили рогатую гадюку, с которой у нас с самого начала возникли проблемы. Лишь с большим трудом нам удалось «уговорить» ее выползти к нам, и когда Муса, наконец, приказал ей лезть в корзину, она, видимо, приняла движение его руки за нападение (оказывается, некоторые змеи — на редкость нервные создания) и в целях самозащиты укусила его. Я и глазом не успел моргнуть, как она впилась своим маленьким ртом в его правую руку. Кровь сразу же заструилась по коже. Струйка крови становилась все обильнее, и я поспешно перевязал рану платком, чтобы остановить ее. Но я понятия не имел, что делать дальше, и потому застыл в нерешительности, ожидая распоряжений самого шейха. Я думал, что он передаст мне свою последнюю волю и попросит через меня кого-либо из своих родственников позаботиться о его жене и детях. Но Муса, заметив мою тревогу, улыбнулся.

Малиш! — пробормотал он. — Пустяки! Эта гадюка для меня не опасна. И укусила она меня только зубами, а не клыками.

Я снова остолбенел, но уже от удивления.

— Ни одной змее не позволено кусать меня ядовитыми зубами, — пояснил он, — но укусов обычными зубами мне порой не удается избежать. Такое случалось и раньше, я уже привык.

И это была правда — шейх не боялся, что змея укусит его, какой бы опасной она ни была для остальных. Чтобы доказать свою неуязвимость, Муса заставил змею открыть пасть и подставил свои пальцы прямо под ее ядовитые клыки. В любой момент змея могла, если бы пожелала, вонзить свои зубы под кожу его пальцев и убить его. Но змеиная челюсть оставалась неподвижной, и шейх, подождав немного, вытащил руку из ядовитой пасти целой и невредимой.

На следующий день я увидел, что рана не воспалилась, но напротив, начала заживать.

Когда я впоследствии рассказывал эту историю некоторым своим знакомым, они часто вспоминали известные им случаи, когда заклинатели для подстраховки заблаговременно вырывали у змей ядовитые зубы. Их стремление докопаться до истины весьма похвально, но я слишком уважаю своего читателя, чтобы умалчивать о подобных ухищрениях моего учителя, если бы они на самом деле имели место.

Что же касается иммунитета от змеиных укусов, приобретенного мной, по его словам, на один-два года, то я могу сказать только, что мне не раз приходилось брать в руки смертельно ядовитых кобр и опасных гадюк и даже класть их себе на шею, но ни одна из них ни разу не попыталась напасть на меня. Они вели себя со мной почти как ручные. Я же со своей стороны не упускал возможности поближе рассмотреть эти таинственные создания. Муса предупреждал меня, однако, что среди скорпионов наиболее злобной и непослушной является их черная разновидность; так что при встрече с черным скорпионом я должен был помнить, что могу не справиться с ним. Маловероятно, но все же не исключено было и то, что какая-нибудь змея все-таки сможет меня пересилить.

— Такую змею, — учил меня Муса, — можно распознать, произнеся при встрече с ней тайное «заклятие». Если змея не обратит на него внимания и не перестанет двигаться, значит, ее лучше оставить в покое — это очень злобная змея, способная убить человека, несмотря на все талисманы и заклинания.

Немного позже мне предоставился случай вступить в схватку и со скорпионом. Это случилось уже после того, как я расстался с шейхом, решив продолжить свое путешествие по Южному Египту. Я тогда исследовал величественный древний храм в Эдфу и решил спуститься в отверстие в полу маленькой, примыкавшей к святилищу комнаты, несмотря на то, что ведшие некогда вглубь него ступени уже давным-давно развалились.

Прогуливаясь по таким полуразрушенным подземельям, следует соблюдать предельную осторожность, поскольку они являются излюбленным прибежищем для змей. Рептилии с большим удовольствием заползают в трещины каменной кладки, сдавливающие их тела и помогающие соскрести с себя старую кожу, когда приходит время освободиться от нее. Им также нравится одиночество, темнота и сумрачная прохлада этих древних убежищ, и потому они водятся там в изобилии.

Пробираясь ползком по узкому тоннелю, к тому же густо покрытому непотревоженной пылью столетий, я проник в другой такой же пыльный коридор, который привел меня в низкий подземный склеп. Я сразу же понял, что он был предназначен для проведения посвящений, связанных с тайным ритуалом древних мистерий. Там царил кромешный мрак, так что мне пришлось прибегнуть к помощи карманного электрического фонарика.

Проведя детальный осмотр помещения, я направился обратно и снова забрался в пыльный тоннель, как вдруг из трещины в каменной стене выполз огромный желтый скорпион и кинулся прямо к моим ногам. Скорпионы тоже питают слабость к древним подземельям. Разбитые плиты, полная темнота и низкий потолок тоннеля не позволяли мне двигаться свободно и быстро, поэтому я даже не попытался бежать, но вместо этого нацелил на ядовитое членистоногое большой палец, вполголоса произнес «заклятье» и решительно повелел ему остановиться. Муса предупредил меня, что заклинания я должен произносить, предельно сконцентрировавшись и вкладывая в них всю свою силу (только так и должны произноситься все магические заклинания).

Скорпион тут же остановился как вкопанный, будто наткнувшись на какой-то невидимый барьер! Он оставался неподвижным до тех пор, пока я не выбрался из тоннеля. И кто знает, может он до сих пор стоит, окаменев, на том же месте в ожидании команды «Вольно!»

Иногда Муса, развлечения ради, подходил к дереву, в котором, как нам было известно, постоянно прячется скорпион, и приказывал ему выйти. Скоро или не очень скоро, скорпион действительно выбирался наружу и прыгал прямо на плоский тюрбан шейха!

А однажды, когда мы с Мусой беседовали о мистических способностях дервишей-заклинателей, принадлежащих к братству рифаи, и я попросил его сформулировать, на основании собственного опыта, суть этих способностей, шейх смог (или счел нужным) сказать мне только следующее:

— Змеи подчиняются нам только по воле Аллаха. Нам запрещено убивать их собственными руками, и змеи знают это и верят, что мы не преступим этот запрет. Поэтому наши заклинания всегда включают в себя стихи из Священного Корана.

Пожалуй, я не выдам никакой важной тайны, если приведу здесь в качестве примера одно из заклинаний, используемых дервишами ордена ри-фаи, в члены которого я был в свое время посвящен, поскольку это заклинание не относится к разряду тайных, и его уже слышали в исходной мелодичной форме (на арабском языке) сотни непосвященных людей.

Если верно то, что высказанная мысль уже является материальной силой, то почему бы этому переведенному тексту не сохранить все способности, присущие его оригинальному арабскому варианту? Хотя одно только это заклинание вряд ли способно выманить змею из норы или заставить ее положить голову на чью-либо ладонь! Как бы то ни было, вот его текст:

«О змея! Явись! Заклинаю тебя именем Аллаха, будь ты вверху или внизу, выйди ко мне!

Нет никого сильнее Аллаха, и никто не может Ему противиться. О! Мой помощник в час испытаний! Во имя Святой Мечети и Святой Книги, заклинаю тебя, явись!

Во имя Того, чья слава открывает все двери, приди и покорись завету. Я — повелитель Слова.

Самым Великим из имен, именем Владыки Спасения призываю тебя. По воле моего шейха и господина моего братства, Ахмада Ар-Рифаи. — Явись!

Во имя Соломона Мудрого, властвующего над всеми пресмыкающимися тварями. Слушай! Аллах повелевает тебе. Покажись, о змея! Выйди ко мне! Да пребудет с тобою мир. Я не причиню тебе зла».
* * *

Расставшись с шейхом Мусой, я много думал о том, что в основе учений и методов дервишей ри-фаи, вероятно, лежит какой-нибудь древний змеиный культ, истоки которого затеряны в глубине веков. Я знал, что Муса, искренне считающий себя добрым мусульманином, ни за что не согласится с этим предположением. Я как-то попытался намекнуть ему на это, но он сразу же закрыл тему, напомнив мне, что нет Бога, кроме Аллаха! И чем настойчивее я впоследствии старался подвести его к этой мысли, тем убежденнее он ссылался на верховенство Аллаха, и я, в конце концов, пришел к выводу, что он либо не хочет, либо не может правильно меня понять; и мне, волей-неволей, пришлось отказаться от этих дискуссий.

Вспомнив все, что мне было известно о заклинателях и сравнив эти данные со своими познаниями о культе змеи, который до сих пор открыто практикуется в Индии и, насколько мне известно, был распространен в Древнем Египте, а также проанализировав свое новое, изменившееся отношение к змеиному племени, развившееся во мне после посвящения, я пришел к выводу, что мое предположение справедливо. Чем больше я размышлял над этим вопросом, тем больше обнаруживал свидетельств тому, что это странное знание является ничем иным, как реликтовым пережитком одной из древнейших религий исчезнувшего континента.

Я обнаружил в себе постепенную, но существенную перемену в отношении к миру рептилий. Я больше не испытывал стойкого, непреодолимого отвращения к змеям, как это было раньше; и леденящий ужас, непроизвольно вползающий в сердце каждого человека при виде змеи, оставил меня. Я больше не видел в них ни злобных и безжалостных врагов всего живого, ни ползучий символ предательства и коварства. Напротив, медленно, но верно я проникался своего рода восхищением перед красотой их гибких блестящих тел и грациозностью приподнятых над землею шей. Я научился уважать их за ярко выраженное своеобразие и сверхъестественную загадочность и даже слегка жалеть их. Это была не просто перемена в образе мыслей, но новое ощущение, само по себе развившееся в моей душе.

По странному несовпадению во всех христианских странах змий символизирует исключительно зло или даже самого дьявола, тогда как почти у всех древних цивилизаций и даже у большинства сохранившихся до наших дней первобытных народов (например, в Центральной Африке) символический змий был и остается разделенным на две ипостаси — злую и божественную.

По всей Африке, в Индии, среди друидов и во многих областях Центральной Америки, где звучит еще эхо Атлантиды, существовал культ змеи. Стены огромного ацтекского храма в Мехико, длина которых составляла целую милю, были украшены скульптурными изображениями змей.

Дравиды — аборигенное темнокожее население Индии, ныне почти полностью вытесненное на юг страны — почитают кобру (в особенности очковую) как божественное существо и никогда не убивают ее без крайней необходимости, хотя с другими змеями расправляются без всякого сожаления. Некоторые дравидские жрецы даже держат кобр с вырванными ядовитыми зубами при храмах, кормят их молоком и сахаром и используют в церемониальных богослужениях. Такие змеи становятся совершенно ручными и с готовностью выползают из нор, когда их вызывают оттуда звуками дудочки. А когда какая-либо из этих кобр умирает, ее труп заворачивают в саван и сжигают, будто это — умерший человек.

Многие крестьяне как на юге, так и на севере, западе и востоке Индии с удовольствием поклоняются изображению кобры с распущенным капюшоном или же оставляют пищу перед норой настоящей кобры, которую считают воплощенным носителем некоей высшей силы, некоего духа, требующего уважения и почитания. Эти воззрения они почерпнули из древнейших традиций своей страны и, наряду со многими другими малопонятными теперь обычаями, принимают их как данность. Никакой другой вид змей не пользуется у них таким почетом.

В святая святых многих храмов — погруженных во тьму или же освещавшихся лишь тусклыми лампадами и неизменно закрытых для всех людей иной веры — часто можно увидеть скульптурное изображение кобры, свернувшейся вокруг алтаря или же распустившей свой капюшон, изготовясь к атаке. Если же мы обратимся к Южной Африке, то увидим, что у зулусов, живущих вдали от городов и не приобщившихся еще к цивилизации, змея, заползшая в дом или в хижину, считается в некоторых случаях воплощением умершего родственника. Таких змей зулусы не убивают, но просто стараются выгнать их из дома, часто прибегая при этом к помощи колдунов-знахарей, многие из которых, помимо всего прочего, владеют искусством заклинания змей.

Глядя в глаза кобры, я часто вспоминал этот загадочный обычай зулусов. Несмотря на неестественную и пугающую неподвижность этих глаз, меня порой невольно охватывало жуткое ощущение того, что за ними скрывается разум, почти не уступающий человеческому.

Однажды я повесил себе на шею на редкость большую и толстую змею. Не прошло и минуты, как мой разум почему-то начал терять контроль над окружающей обстановкой, впадая в доселе неведомое мне странное психическое состояние. Я почувствовал, что теряю связь с физическим миром и постепенно погружаюсь во внутренний мир души. Казалось, я переношусь из привычного земного мира в чужую призрачную вселенную, с атмосферой, явно пропитанной злом. Меня вовсе не прельщала перспектива погрузиться в иную реальность, когда в физическом мире совсем рядом с моим лицом маячит ползучая смерть. Поэтому я снял змею с шеи и осторожно положил на землю.

В ту же секунду мое сознание вернулось к своему нормальному состоянию, сфокусировавшись на хорошо знакомом мне физическом окружении. Такое случилось со мной только однажды, но и этого было вполне достаточно, чтобы я запомнил этот случай на всю оставшуюся жизнь.

Быть может, я настроился на сознание самой змеи? Неужели она способна жить одновременно в двух мирах? А этот второй мир — неужели это нижний мир ужасов? Кто знает?

В одной из своих экспедиций по джунглям Южной Индии я увидел однажды жуткую картину — ничто иное, как собрание кобр. Несколько рептилий образовали круг, грациозно приподняв над землей свои тела. «Любопытно, что обсуждают между собою эти укрытые капюшонами головы, — подумал я, — какие тайны поверяют они друг другу?» Но должен признать, что просто удрал подальше от этого места, не досмотрев сцену до конца. Вид даже одной кобры в то время мог ввергнуть меня в панику, а уж скопище змей было для меня поистине невыносимым зрелищем.

Среди резных и рисованных изображений Древнего Египта змея и вовсе встречается на каждом шагу. Над архитравом гигантского входного пилона карнакского храма Амона-Ра возвышаются сразу две величественные кобры — застывшие символы могущества. А стоящий неподалеку маленький храм Осириса украшен целым сонмом скульптурных изображений змей, выстроившихся сомкнутыми рядами. В расположенной по другую сторону реки Долине мертвых, где в глубине Фиванских гор покоятся иссушенные временем мумии, стены почти каждой царственной гробницы свидетельствуют о том, какое важное место змея занимала в религии и мышлении Древнего Египта.

О том же повествуют и многие изображения публичных храмовых церемоний, встречающиеся по всему Египту. И, наконец, святилища, где проводились тайные ритуалы мистерий, также вносят свою безмолвную лепту в этот и без того щедрый поток доказательств. Вершину каждого обелиска и почти каждого храмового портика тоже венчает змеиная скульптура. К тому же от изображения диска, символизирующего всеми любимое и почитаемое Солнце, довольно часто исходят две змеи с распущенными капюшонами.

Все эти символы связаны с психическим миром, что дает объяснение последующей дурной репутации змей, помимо устрашающих физических качеств этих созданий. Ведь контакт с миром души, став достоянием злых людей, мог быть низведен до уровня черного колдовства, что со временем и произошло.

Египтяне осознавали такую возможность и потому изображали двух змей — добрую и злую. Первую обычно изображали с приподнятой головой, а вторую — ползущей. Древнеегипетским повелителем злых сил (то есть дьяволом) был свернувшийся черный змей Апопи.

Но существовал еще и высший символизм и заключался он в следующем:

Змея наилучшим образом олицетворяет активизирующую, творческую силу Высшего Духа, создавшего вселенную, и сам процесс творения. Головные уборы египетских фараонов были украшены спереди изображением распустившей капюшон змеи, что означало божественное происхождение их владельцев. Таким образом, змея олицетворяла не только дьявольское (в некоторых случаях), но и божественное начало.

Добрая змея — это та божественная сила, которая первой всколыхнула неподвижную поверхность темной бездны в самом начале Творения. Изгибая свое пластичное тело, змея может принимать сотни разных поз, оставаясь при этом тем же, чем и была, то есть змеей. Точно также и вселенная может проявляться в неисчислимом многообразии форм (предметов, существ и явлений), по сути своей оставаясь все тем же единым Духом. Этот тезис (о единстве вселенной) с недавнего времени начинает признавать и наука, только для Духа она пока старается подобрать другие определения. Также как змея время от времени сбрасывает свою старую кожу, облачаясь в новую, все существующие во вселенной формы рано или поздно умирают, возвращаясь к первоначальному состоянию материи. «Из праха рожденный в прах и оты-дешь»... Но и этим символизм змеи не исчерпывается. Ее новая кожа олицетворяет новую форму, которую должна обрести материя. Несмотря на смерть старой кожи, змея продолжает жить. Так же и Дух — бессмертен, несмотря на смерть своих внешних форм.

Змея движется сама по себе — ей не нужны для этого ни руки, ни ноги, ни какие иные конечности. Так и Животворящая Сила — движется сама по себе от одной формы к другой, порождая как отдельные существа, так и весь мир в целом.

Когда египтяне изображали покрытую чешуей змею, кусающую свой собственный хвост, очерчивая, таким образом, замкнутый круг, они подразумевали под этим ничто иное, как проявленную вселенную. Чешуйки — это звезды. То, что змея кусает сама себя, означает самоуничтожение вселенной, неизбежно наступающее после того, как материя оказывается покинутой Духом.

Символизм змеи имеет еще много иных значений, варьирующихся от божественного до дьявольского. Даже в мистериях для него нашлось свое особое место.

В этом тайном ритуале змея олицетворяла Силу, освобождающую душу человека во время посвящения; Силу, постепенно охватывающую тело погружаемого в транс неофита, вползающую в него, подобно змее.

Следовательно, распустившая свой капюшон надо всем древним миром змея имела две головы: дьявольскую, которой следует опасаться и сражаться с ней, и божественную, которую следует почитать и поклоняться ей; ибо змея была Творцом Всего Сущего (включая и все существующее в мире Добро и Зло).




ВСТРЕЧА С АДЕПТОМ

В Луксоре, всего лишь в нескольких милях к западу от Нила, возвышается коричневато-розовая горная цепь, отделяющая возделанную речную долину от Ливийской пустыни. В этих горах затерялась выжженная Солнцем теснина, где нет, да и не может быть никакой растительности; где не увидишь ничего, кроме камней и сухого песка; а единственные ее обитатели — змеи и скорпионы. С незапамятных времен покоились в этом пустынном месте царственные повелители древних Фив, ибо это и есть знаменитая Долина царей. Я сказал «покоились», а не «покоятся», потому что многие из этих мумифицированных тел были не так давно исторгнуты из своих мрачных подземелий и выставлены в душных галереях великих музеев на всеобщее обозрение. Но некоторые гробницы не найдены до сих пор, и вовсе не потому, что для этого не хватило времени, сил или денег.

Я наметил для себя довольно обширную программу исследований: уже давно оставшиеся без крыш храмы в нескольких милях от Долины; развалины древних Фив, ныне едва возвышающиеся над землей; сами гробницы; и даже окраина самой Западной пустыни. Для таких частых и непродолжительных экспедиций из Луксора наилучшим транспортом был, конечно же, осел. Ни одно другое животное не может пробираться такой уверенной поступью меж валунов, среди острых камней или по краю пропасти.

Я нанял «мальчика», чтобы он прислуживал мне, и первым же поручением, которое я ему дал, было найти хорошего поставщика, снабдившего бы меня подходящим для недальних поездок ослом. Моего слугу звали Юсефом, а мальчиком я его назвал, лишь следуя традиционной терминологии путешественников, поскольку «мальчику» уже перевалило за сорок и у него была жена и трое детей. Он часто напоминал мне о том, что у него есть семья; собственно говоря, всякий раз, когда я вытаскивал свой бумажник, чтобы расплатиться с ним. А когда я, шутки ради, делал вид, что хочу повесить ему на шею змею, он начинал возмущенно протестовать, повторяя, что если змея его укусит, то его семью «некому будет кормить»!

Очевидно, выработанная годами привычка кормить ослов способствовала тому, что и свою семью он начал ставить в один ряд с этими животными, видя в своих домочадцах лишь не менее прожорливых едоков, начинающих также громко кричать, если вовремя не задать им корма. Как бы то ни было, он был довольно благовоспитанным человеком с изумительным чувством юмора; одним словом — он мне нравился.

Он нашел «ословладельца», оговорил с ним условия контракта и в назначенный срок явился ко мне, ведя за собой крупного и симпатичного, уже оседланного белого осла. Я забрался в седло, и он тут же тронулся. Все шло хорошо: мы добрались до берега реки, где все трое сели в лодку и, переправившись через широкий мутный Нил, оказались на западном его берегу. Там я снова сел на осла, и наше семимильное путешествие в Долину царей началось.

Уже через четверть часа стало понятно, что симпатичный внешний вид животного вовсе не соответствовал его деловым качествам. Мы не проехали еще и половины пути, как мне пришлось пожаловаться Юсефу на то, что на сей раз его признанный талант разбираться в ослах явно подвел его, или же стадо «ословладельца», у которого он позаимствовал это животное, настолько мало, что в нем не нашлось ничего получше. Я добавил еще, что в жизни не видел такого ленивого осла, поскольку ему, похоже, гораздо больше нравилось спать, чем двигаться. Юсеф всплеснул руками и, воздев очи горе, удивленно воскликнул:

— Ин-ша-Аллах! Кто мы такие, чтобы вмешиваться в промысел Всемогущего?

На этот вопрос я не смог найти ответа и потому решил более к нему не возвращаться. Оставив позади кукурузные поля, мы задержались, чтобы посмотреть на Колоссы Мемнона — пару гигантских статуй-близнецов, чьи изувеченные лица теперь невозможно реконструировать даже мысленно и чьи обветшавшие тела, сидящие на тронах, когда-то были установлены как часовые перед пилоном ныне не существующего храма-дворца, построенного Аменхотепом III, а теперь возвышаются на пятьдесят футов над пшеничным полем, расположенным на месте этого старого храма. Лишенные ртов, носов, глаз и ушей, Колоссы сидят на своих местах, как и сотни лет назад, сожалея, быть может, лишь о тех повреждениях, что нанесли им персидские захватчики царя Камбиза (судя по надписи, нацарапанной на постаменте римлянином Петронианом). Когда-то за ними была проложена мощеная дорога длиной свыше тысячи футов, обрамленная по бокам статуями и сфинксами, причем пары одинаковых статуй стояли друг напротив друга. От них сейчас тоже ничего не осталось. Свернув в сторону от щедрой растительности, покрывавшей пологий берег Нила, и избрав путь, уводивший нас прочь от реки, мы устремились прямо к Фиванским горам, время от времени встречая по дороге обычных для этих мест путников — мужчин в долгополых белых рубахах и женщин в черных платьях.

Затем мимо проплыла такая же обычная деревня — несколько низеньких побеленных глинобитных домишек, миниатюрный минарет, пристроенный к такой же крошечной мечети с белым куполом, и, конечно же, непременная пальмовая роща

— эти деревья высаживают здесь специально ради их приятной тени.

Я задержался возле деревенского колодца, чтобы напоить томимого жаждой осла, а заодно и его пассажира. Осел немедленно погрузил свой нос в необычное корыто, в котором я сразу же узнал разбитый каменный саркофаг, возможно, служивший некогда какому-то покойному древнеегипетскому властителю!

Дальнейшее наше путешествие проходило без остановок. Нас не соблазнили ни полуразрушенные храмы Курны, ни раскопанные погребения фиванской знати в Абд-Аль-Курне, ни даже величественный некрополь Дира Абун Нага.

Я хотел добраться до ведущей к горам маленькой пустынной долины прежде, чем раскаленное Солнце вознесется над нашими головами. Мы отправились в путь еще на рассвете, что вовсе не было излишней поспешностью в этот летний месяц. Ибо я знал, что на этих каменистых вершинах любая жара немедленно удваивается из-за того, что солнечные лучи здесь льют свое тепло не только сверху, но и снизу, отражаясь от скал.

Шаг за шагом мы продвигались на запад по древней дороге, затем обогнули большую россыпь валунов самой причудливой формы и, достигнув, наконец, подножия гор, въехали в первое узкое ущелье.

А вскоре мой едва плетущийся по песчаной, окруженной с двух сторон острыми камнями дороге ишак вступил в пределы знаменитой Долины, куда в древности приносили могущественных при жизни, а теперь беспомощно скорчившихся в объятиях неизбежной смерти фараонов.

Островерхие розовые скалы, возвышающиеся подобно стражам по обе стороны узкого ущелья, великолепно смотрелись на фоне кобальтового небосвода вдоль всего нашего пути, насколько его можно было охватить взглядом. Их вершины сияли, отражая льющийся с небес ослепительно белый солнечный свет, а разбросанные на дне ущелья раскаленные камни пылали отраженным солнечным теплом. Сжатое с обеих сторон отвесными известняковыми стенами, это уединенное и лишенное какой бы то ни было растительности ущелье наилучшим образом соответствовало своему скорбному предназначению — служить местом последнего упокоения мумифицированных египетских фараонов. А по другую сторону ущелья сооружались гробницы для знати и высшего жречества.

Я направлялся к противоположному краю ущелья — туда, где находятся открытые гробницы и вся земля изрыта могильными ямами, свидетельствующими о немалом усердии древних египтян, ибо каждую такую могилу им приходилось выдалбливать в каменном массиве скалы. Мой осел, уверенно переставляя копыта, как мог петлял по все более тесному ущелью, ибо разбросанные вокруг разновеликие валуны и острые, как бритвы, осколки кремня и кварца не позволяли ему идти прямо. А слева и справа от меня тянулась все та же неприступная зубчатая стена, вершины которой, казалось, почернели от зноя. Груды пышущих жаром камней и известковые склоны так блестели на Солнце, что больно было смотреть. Зной завис над землей в виде марева, беспрестанно дрожащего от восходящих потоков горячего воздуха. Ни единого дюйма тени не было заметно вокруг, и мне показалось, что я направляюсь прямо в жерло огромной печи. Язык мой пересох, губы потрескались. Картина была на редкость унылой, но все же не лишенной какого-то необъяснимого великолепия.

Повсюду царила мертвая тишина, не нарушавшаяся даже птичьим пением. Горячий воздух пустыни отпугивал птиц и, казалось, убивал все живое, не давая пробиться сквозь нагромождения камня и песка ни единому цветку или травинке.

Беспрерывная горная цепь наконец-то завершилась высоким угловатым пиком, чьи склоны были сплошь покрыты каменными осыпями. Но еще до того, как мы до него добрались, перед нами открылась панорама гробниц. Здесь покой древних скал, некогда превращенных в место захоронения набальзамированных мумий и их сокровищ, сравнительно недавно был вновь потревожен человеком; и все, что должно было найти здесь свое последнее пристанище, оказалось вновь извлеченным из недр земных.


* * *

Отвесные стены Долины были сплошь усеяны нисходящими тоннелями, которые вели к погребальным камерам. Это был настоящий подземный город мертвых. Спуск по вырезанным в скале ступеням лестницы, а затем погружение в темный наклонный коридор одной из этих гробниц напомнили мне сошествие в преисподнюю. Я зажег фонарь и осветил его лучом стены тоннеля. От самого пола и до потолка их покрывали ярко раскрашенные лепные изображения извивающихся змей, царей и жрецов, молитвенно простирающих руки к своим божествам, священных лодок, духов-охранителей, крокодилов с человеческими головами, погребальных жертвоприношений, жуков скарабеев и стилизованных летучих мышей, составлявших непрерывную цепь сюжетов, посвященных странствиям усопшего в загробном мире. Изображения перемежались столбцами иероглифов, тоже при-званых помочь новоприбывшей душе в ее опасном путешествии в мир теней, ибо это были священные тексты из «Книги врат» и «Книги пребывающего в нижнем мире». В них говорилось о мире духов, охраняющих его змеях и бездонной преисподней, где царит непроницаемый мрак. А еще о том, как можно избавить душу от подстерегающих ее тяжких испытаний, как следует обращаться к богам правосудия и как отвечать на их вопросы.

Продвигаясь все дальше по наклонному коридору, я добрался до погребальной камеры, откуда, как оказалось, вел еще один тоннель, заканчивавшийся очередным склепом. За ним следовал новый коридор, и так далее, пока я не проник вглубь скалы футов на триста.

Над моей головой нависали тысячи тонн каменной массы. И каждый дюйм поверхности стен был покрыт либо надписями, либо изображениями, составлявшими в совокупности грандиозную панораму древнеегипетской жизни и ее зеркального отражения — царства мертвых. В главном склепе в полу была устроена глубокая ниша, в которой покоился тяжелый гранитный саркофаг. Некогда этот каменный гроб служил последним пристанищем для завернутого в просмоленные бинты и осыпанного драгоценными украшениями тела фараона. Но теперь оно, разделив судьбу всех прочих найденных мумий, перенесено в какой-то ярко освещенный зал музея древностей ради удовлетворения научного интереса и праздного любопытства нынешней общественности.

Вырвавшись, наконец, из поля зрения с любопытством наблюдавших за мной со стен бесчисленных нарисованных глаз, я снова перенесся из жутковатой, но прохладной темноты тоннеля в невыносимое пекло Долины, под безжалостные лучи теперь уже полуденного Солнца, но лишь затем, чтобы, пройдя несколько ярдов по каменной тропинке, погрузиться во мрак другой, не менее глубокой и красочно оформленной усыпальницы. Таким образом я обошел с полдюжины гробниц, повсюду встречая бесконечные ряды самых разных назидательных изображений. Разумеется, это был всего-навсего беглый осмотр, но я намеревался непременно приехать сюда еще раз для проведени-я более тщательного исследования. Довольно внушительно выглядела гробница фараона Сети, врезавшаяся в недра скалы более чем на четыреста футов. Но и она не произвела на меня такого впечатления, как более скромный склеп Рамсеса IX, где я обнаружил скульптуры и фрески, несколько отличающиеся по своим сюжетам от прочих изображений Долины царей. Я бы сказал, что они выделялись своей одухотворенностью — светом и оптимизмом, не подавляя разум напоминанием о неизбежности смерти, но скорее наводя его на мысли о возвышенном предназначении человека и таком же несомненном его бессмертии.

Над внешним порталом был изображен ярко-красный солнечный диск, которому поклоняется сам фараон Рамсес. Упрощенно символизм этого изображения можно объяснить следующим образом: солнечный диск становится красным на закате, перед погружением в ночную тьму, следовательно — душа царя, как и Солнце, тоже неминуемо должна погрузиться во мрак могилы, следуя за его телом; но то же самое Солнце вновь восходит с наступлением утра, и душа фараона с ликованием возродится к новой жизни. Изо дня в день Солнце садится на западе и восходит вновь на востоке, потому что оно бессмертно. Точно также и душа фараона после смерти, пройдя сквозь тьму нижнего мира, неизменно возрождается в мире души, ибо она тоже бессмертна.

Но для тех, кто прошел посвящение в древние мистерии, это изображение имело гораздо более глубокий смысл. Смерть не страшна тому, кто уже «умирал» при жизни. Им известно не только то, что душа продолжает жить после смерти, но и то, что ей суждено снова воплотиться в этом мире. Я вошел внутрь коридора и осветил лучом своего фонарика левую стену: передо мной возникло изображение Рамсеса, сопровождаемого великими богами — Осирисом, Харахтом и Амоном-Ра. Я прошел дальше и увидел того же Рамсеса, возжигающего для богов фимиам. Я миновал две комнаты, над дверями которых были записаны иероглифами похвалы богу Солнца, а на следующей стене увидел фигуру жреца, изливающего на фараона (как при крещении) поток различных символов, среди которых был и египетский крест с кольцом — ключ к мистериям и символ вечной жизни. Здесь Рамсес был изображен в другом одеянии, поскольку он уже уподобился Осирису. Его душа уже была освобождена и оправдана, что означало подлинное воскресение и давало фараону право предварять свое имя божественным именем Осириса.

Не случайно он сам говорит в своей взволнованной молитве: «Смотри, я стою пред Тобою, О

Владыка Аменти. И нет греха в теле моем. Я никогда не говорил заведомой лжи и не делал ничего, чему противилась бы душа моя. Дай же мне присоединиться к тем избранным, кому позволено следовать за Тобой, чтобы стал я Осирисом, которому благоволит Прекрасный Бог и которого любит Повелитель Мира».

А бог Тот, записывающий на своих скрижалях результаты взвешивания сердца умершего и приговор суда великих богов, говорит: «Выслушай же приговор. Взвешена была вся правда, что есть у Осириса в сердце, и душа его свидетельствовала о нем. И был он признан праведным, пройдя испытание взвешиванием на Великих Весах. И не нашлось в нем никакого порока. Не причинил он никому зла своими поступками и не говорил со злобою, пока жил на земле».

И все собрание великих богов поддерживает его: «Отныне все, что исходит из уст твоих, будет объявлено истинным. Праведен и свят победоносный Осирис. Не совершал он греха и нам не причинял зла. Да не будет он предан во власть Всепожирающего. Да откроют ему дорогу к богу Осирису, и пусть отныне его обителью станут Поля Вечного Покоя».

В третьем коридоре царь жертвовал богу Пта статуэтку богини Истины. А следом шло изображение его простертой мумии, уже достигшей просветления Осириса. Поэтому над ней было нарисовано восходящее Солнце, диску которого была придана форма жука скарабея — символа новой жизни и непременного воскресения души.

После двух пройденных комнат я добрался, наконец, до главного склепа, уже давно разграбленного, а не так давно лишившегося даже мумии фараона и всех ее саркофагов. Только окрашенная площадка напоминала о том, что здесь когда-то стоял большой саркофаг. На стенах склепа были заметны различные символы бессмертия, например — юный Гор, сидящий перед крылатым Солнцем. А сводчатый потолок был украшен картиной звездного вечернего неба с обозначенными на нем зодиакальными созвездиями, составлявшими главное звено всей композиции.

Покинув переполненные нижние миры и верхние сферы блаженных, я вернулся к выходу. В лучах электрического фонарика передо мной разворачивалась одна сцена за другой. Картины менялись, как кадры в кинофильме. И вот меня вновь ослепил невыносимо яркий дневной свет.

Эти открытые гробницы являют собой прекрасный пример того, какую пользу может принести серьезное отношение к древней традиции. Диодор около 55 года до н.э. записал, что, согласно хроникам египетских жрецов, в Фивах были похоронены сорок семь фараонов. Современные египтологи поверили Диодору, что позволило им открыть этот некрополь в Долине царей, настоящей жемчужиной которого оказалась неразграбленная гробница Тутанхамона.

Но меня уже порядком утомил этот поход к фараонам, искавшим ложного бессмертия в мумифицировании и просмоленных бинтах! Солнце уже приближалось к зениту, воздух немыслимо сгустился от полуденного летнего зноя, горло мое пересохло, и я отправился вдоль по каменной дорожке на поиски Юсефа — хранителя заветной фляги со спасительным чаем. Но он куда-то скрылся, видимо, надеясь отыскать поблизости хоть какую-то тень. Я высматривал его повсюду, но Юсеф как будто растаял от жары вместе с ишаком и со всем нашим скарбом. Глаза мои ничем не смогли мне помочь, но зато выручили уши. Ибо из глубин отдаленной усыпальницы одного прослав-

ленного египетского фараона-воина до меня донесся чей-то могучий, торжествующий храп. Я поспешил к этой гробнице и увидел распростертого на полу человека в белом одеянии. Судя по выражению его лица, ему снились самые сладкие сны.

Это был Юсеф!


* * *

Жажду приобщения к тайным знаниям и священным ритуалам исчезнувшего фиванского мира я утолял неспеша. Это было приятное времяпровождение, затянувшееся не на один день. За это время я успел довольно близко познакомиться (если не сказать — «подружиться») с этими бесстрастными и величественными богами и богинями, а также с их серьезными и озабоченными смертными почитателями. Я узнал их, пожалуй, так же хорошо, как и ныне здравствующих обитателей Луксора — наследника древних Фив. В атмосфере некоторых гробниц все еще чувствовались едва уловимые признаки какого-то психического присутствия, но свидетельствовали они лишь о том, что некогда великая раса с течением времени деградировала до черного колдовства.

Во время одной из таких исследовательских экспедиций я встретил человека, свою беседу с которым я решился описать в этой книге лишь после долгих раздумий, поскольку многие высказанные им утверждения я не в состоянии проверить на основании своего собственного опыта, а наш прозаический век наверняка воспримет их по меньшей мере с удивлением, а еще вероятнее — просто посмеется над ними и над их анонимным автором, а заодно и надо мной, поскольку я счел достойными внимания подобные бредни. И все же я тщательно взвесил все за и против и пришел к выводу, что за все-таки несколько перевешивают. Более того, мой собеседник сам желал, чтобы его слова были опубликованы. Видимо, он оценивал их важность для нашей современной жизни гораздо выше, чем это делаю я в силу своего относительно слабого знакомства с миром духов.

Я благополучно завершил очередное исследование царских погребений, начавшееся еще утром и закончившееся, когда день уже клонился к вечеру. Чтобы сократить свое возвращение, я поехал верхней тропой, ведущей к уникальному пещерному храму Дейр Аль-Бахри, через Ливийские горы. Это, конечно, сулило мне нелегкий горный переход, но зато позволяло сберечь время, избавляясь от необходимости долго петлять меж горных хребтов по древней дороге.

Тут-то мой осел, который поначалу так меня разочаровал (но впоследствии реабилитировал себя настолько, что я вполне с ним примирился и даже проникся к нему некоторым уважением), в полной мере проявил свои способности в скалолазании, уверенно шествуя среди обрывов и осыпей. Его копыта прекрасно удерживались на поверхности шатких камней и осыпающихся скал, в изобилии встречавшихся на нашем пути. Я даже не пытался управлять им. В этом не было нужды, поскольку, благодаря своему безошибочному инстинкту, он гораздо лучше меня знал, куда ему следует поставить копыто. Это животное, несомненно, было намного выносливее и крупнее, чем его английские собратья. Ростом он был почти с целого мула. Мы взбирались все выше и выше, приближаясь к вершине огромного пика, превосходившего своей высотой все окрестные горы. А раскаленное Солнце тем временем немилосердно палило нас обоих. Дорога по большей части была вполне сносной, но иногда встречались опасные подъемы, где мне приходилось спешиваться и гнать осла перед собой, чтобы поберечь его силы. Наконец, наш подъем по скользким валунам ущелья подошел к концу, и я снова занял свое место в седле, чтобы мой осел не сбежал от меня, но на самой вершине опять спешился, чтобы дать запыхавшемуся животному отдохнуть, и невольно залюбовался грандиозной панорамой, развернувшейся в двух тысячах футов под нами. Вершина, на которую мы взобрались, безраздельно господствовала над всеми окружающими горами и раскинувшейся у их подножия равниной. Между желтой пустыней и буйной зеленью возделанных полей пролегала резко очерченная граница. Весь пейзаж был проникнут такой недвижностью и покоем, что меня самого охватило чувство полной отрешенности от внешнего мира.

Я обернулся, сделал несколько шагов и вдруг увидел перед собой незнакомца.

Он сидел, скрестив ноги, на плоском валуне, предусмотрительно покрытом расстеленным платком. Вокруг его головы был обмотан тюрбан, из-под белых складок которого выбивались черные как вороново крыло волосы, кое-где уже тронутые сединой. Он сидел неподвижно, словно его тоже заворожила великолепная картина, раскинувшаяся у нас под ногами. Это был низкорослый мужчина, одетый в аккуратную серую рубаху с маленьким разрезом на груди. По виду он был еще не стар. Несмотря на украшавшую его лицо острую бородку, ему вряд ли можно было дать многим больше сорока. Но когда он посмотрел, наконец, в мою сторону, и я разглядел его глаза, мое первое впечатление о его возрасте сразу показалось мне обманчивым. Стоило мне только оценить в полной мере силу его взгляда, как я понял, что передо мной — не совсем обычный человек и что этой встрече суждено остаться в моей памяти навсегда.

Глаза были, несомненно, самой выразительной частью его лица. Большие и красивые, идеально круглые и блестящие, они поражали невероятной белизной, на фоне которой сверхъестественно глубокими казались черные как смоль зрачки.

Около двух минут мы молча смотрели друг на друга. Его лицо было столь властным и исполненным достоинства, что мне казалось почти дерзостью заговорить с ним первому. К великому сожалению, я теперь вряд ли смогу когда-нибудь вспомнить те слова, с которыми он обратился ко мне, поскольку мысли мои поначалу совершенно перемешались от неожиданности этой встречи. Но зато я почувствовал, как во мне постепенно начинает проявляться нечто вроде способности к ясновидению. Я увидел перед собой светящееся колесо с расходящимися из его центра в виде спиц лучами. Оно вращалось с огромной скоростью прямо у меня перед глазами; его верхний обод даже немного нависал над моей головой. И по мере его вращения мои физические ощущения все более притуплялись, уступая место некоему аномальному эфирному состоянию сознания.

Скажу только, что незнакомец обратился ко мне, как только видение колеса исчезло, и я снова вспомнил, что стою на вершине самой высокой из Фиванских гор, окруженный со всех сторон унылым великолепием пустыни.

В ответ я просто сказал ему по-арабски:

— Добрый день.

Он тут же ответил мне на безукоризненном английском языке, не лишенном, впрочем, приятного акцента. В самом деле, закрой я в это время глаза, я вполне мог бы вообразить, что беседую с коренным англичанином и к тому же выпускником колледжа, а не с одетым в долгополую рубаху азиатом.

Не успел я обдумать, на каком же языке мне следует продолжать разговор, как с моих губ вдруг сорвались, будто под давлением какой-то неведомой внутренней силы, такие слова:

— Сэр, мне почему-то кажется, что Вы сможете объяснить мне природу довольно странного видения, посетившего меня прямо сейчас, пока я стоял здесь, рядом с Вами. — И я описал ему только что виденное мною светящееся колесо.

Некоторое время он испытующе смотрел на меня, а затем кивнул головой.

— Смогу, — спокойно ответил он.

— Я довольно чувствителен к изменениям обстановки, а тот факт, что Вы находились рядом со мной в момент появления этого видения, наводит меня на мысль о том, что Вы, должно быть, обладаете какими-то феноменальными способностями,

— продолжал рассуждать я.

И вновь он смерил меня испытующим взглядом, после чего сказал:

— Я намеренно вызвал у Вас это видение. С его помощью я хотел кое-что показать Вам, и мне это удалось!

— Так значит Вы?...

— Я хочу рассказать Вам о Братстве, к которому я принадлежу.

Я уже успел догадаться. Весь его внешний вид указывал на то, что передо мной факир или йог довольно высокого ранга. В этом можно было убедиться даже без всякого колеса, достаточно было просто заглянуть в его глаза.

Первое, что привлекало к себе внимание, это, конечно же, поразительно огромные глаза — властные и блестящие, способные подолгу задерживаться на одном месте, что я успел заметить, когда он смотрел на меня. При разговоре с ним я никак не мог отделаться от ощущения их двойственной — пронизывающей и вместе с тем гипнотизирующей — силы. Они будто и читали в моей душе, и руководили ею. Они сразу же разглядели в моей памяти все или почти все мои секреты и заставили меня смириться с этим.

— Для меня это очень приятная неожиданность,

— воскликнул я, — и право же, весьма удивительно то, что единственный человек, встретившийся мне в этой безлюдной пустыне, оказался членом тайного Братства.

— Вы находите это удивительным? — отозвался он. — А я нет. Просто настало время для этой встречи. То, что мы сейчас разговариваем с Вами,

— не случайность. Уверяю Вас — эта встреча была предрешена, а затем и подготовлена не случаем, но высшей силой.

Я впитывал каждое его слово с плохо скрываемой жадностью. Мои мысли отчаянно метались, пытаясь критически оценить ситуацию, в то время как мои чувства заставляли меня относиться к собеседнику с почтением, поскольку подсказывали, что я имею дело с человеком выдающихся духовных способностей.

А он тем временем продолжал рассказывать мне о том, как пути некоторых людей сходятся и пересекаются по воле незримых сил и как кажущиеся совпадения на самом деле оказываются намеренно созданными звеньями причинной цепи, призванной привести в будущем к определенным следствиям. Он рассказывал мне еще о многих других вещах, при этом называя себя Адептом — без какого-либо намека на чванство, но совершенно спокойно, будто касался давно и хорошо известного факта.

— Это слово я предпочитаю всем прочим терминам. Оно вполне устраивало древних, включая египтян, вполне устраивает и меня. В те времена все знали, что такое Адепт и каков его статус. Но сейчас об Адептах мало кто слышал, а если и слышал, то смеется над теми, кто верит в реальность их существования. Но колесо сделает очередной оборот, и ваш век тоже вынужден будет признать действие закона духовной эволюции, неизменно порождающего тех, кто способен одинаково свободно действовать как в материальном мире, так и в мире души.

Я интуитивно чувствовал, что все его слова — правда. Он и в самом деле был одним из тех загадочных людей, которых так часто упоминает восточная традиция, — одним из Адептов, допущенных к сонму богов и познавших глубочайшие тайны души, никогда не открывавшиеся человеку.

Они предпочитают действовать тихо и скрытно, чтобы им не противодействовал внешний, материалистически настроенный мир. А если им понадобится установить прямой контакт с человечеством (что бывает довольно часто), они отправляют в мир своего ученика, который, таким образом, превращается в мишень для насмешек непосвященных и нападок злопыхателей.

Мой новый знакомый заявил мне также, что по собственному желанию он способен обмениваться мыслями с другими Адептами, на каком бы расстоянии от него они ни находились. Адепт может на некоторое время воспользоваться телом другого человека (обычно — ученика), если обладатель данного тела сам ничего не имеет против этого и готов к этому — то есть достаточно восприимчив и пассивен. В этом случае Адепт как бы проецирует свою душу в чужое тело особым методом, обозначаемым термином — «наслоение».

— Я ждал Вас, — заявил он мне с едва заметной улыбкой. — Вы пишете. А у меня есть послание, которое я хотел бы передать миру. Я передам его

Вам, а Вы, пожалуйста, сами сделайте его достоянием гласности, поскольку это очень важно. Но сегодняшняя наша встреча — это всего лишь знакомство, мистер Поль Брайтон!

Я даже отшатнулся от неожиданности. Откуда ему известно мое имя? Но ведь Адепты всегда славились своим умением читать чужие мысли на каком угодно расстоянии.

— Позволено ли мне будет узнать Ваше имя? — собравшись с духом, спросил я.

Он поджал губы и зачем-то еще раз обвел взглядом расстилавшийся под горой ландшафт. Я же смотрел на его благородный профиль и ждал ответа.

— Да, пожалуйста, — сказал он наконец, — но это только для Вас, а не для вашей публикации. Я не хочу раскрывать всем свое настоящее имя. Вы же назовите меня Ра-Мак-Хотепом. Да, это древнее египетское имя, и ваши египтологи, я уверен, блестяще справятся с его дословным переводом, но для меня оно имеет только одно значение — покоящийся. Египет — вовсе не мой родной дом. Теперь мой дом — весь мир. Азия, Африка, Европа и Америка — мне знакомы все эти земли, я везде успел побывать. И египтянин я сейчас только по одежде, потому что в мыслях я не принадлежу ни одной стране, а в сердце своем принадлежу только Покою.

Он говорил быстро, уверенно и с чувством, хотя было заметно, что все свои эмоции он держит под непрестанным контролем.

Более часа длилась наша беседа о духовном. Все это время мы сидели на вершине горы, прямо под лучами Солнца, которое все еще слепило глаза, но палило уже не так нещадно, как в полдень. Или же я просто не замечал ни яркого света, ни зноя, увлеченный своим новым знакомым и его речью.

Он рассказывал мне о многих вещах, касающихся-всего мира, и много такого, что касалось лишь меня одного. Он дал мне наставления и подсказал упражнения, необходимые для того, чтобы я смог достичь духовного равновесия и просветления еще более высокого уровня, чем уже достигнутый мною на тот момент. И если моему дальнейшему духовному росту препятствовали какие-либо причины личного характера, возникшие по моей собственной вине, он говорил о них открыто и жестко, даже беспощадно. Наконец, он назначил мне встречу на завтра — у римского алтаря в колоннаде луксорского храма, стоящего на берегу Нила.

Затем, ссылаясь на большую занятость и обилие забот, он извинился за прерванную беседу и, не вставая со своего валуна, попрощался со мной.

Я расставался с ним с сожалением, не желая так скоро заканчивать познавательный и увлекательный разговор с человеком, чья личность сама по себе была в высшей степени загадочной и вдохновляющей.

Спуск с горы оказался крутым и скользким; мне пришлось пробираться пешком по камням и булыжникам, ведя осла за собой под уздцы. Когда же мы спустились на равнину, я вновь взгромоздился в седло и, обернувшись, бросил последний взгляд на пик, величественно возвышавшийся над нашими головами.

Ра-Мак-Хотеп все также неподвижно сидел на прежнем месте. Его силуэт ясно вырисовывался на фоне бледной вершины.

Что же это было за «обилие забот», удерживавшее его на вершине горы в полной неподвижности? Неужели он останется сидеть там даже тогда, когда Солнце опустится за горизонт и над розовыми террасами Ливийских гор сгустятся сумерки?




Каталог: books -> ezoterika
ezoterika -> Сильван Мульдон, Хиеворд Каррингтон – Проекция астрального тела
ezoterika -> Руководство по целительству энергетическим полем человека
ezoterika -> Рой Мартина Искусство эмоционального баланса
ezoterika -> Эй, скептик, когда-нибудь ты обязательно постигнешь одну главную Истину: Бог – есть
ezoterika -> Ароматерапия с позиций аюрведы
ezoterika -> Пятая карта высчитывается путем сложением номеров этих четырех карт
ezoterika -> Лэд Скрэнтон – Тайные знания догонов об истоках человечества
ezoterika -> Давид Фроули – Тантрическая йога и Мудрость Богинь


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница